Товарищ военврач VI (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 8

За эту неделю сделать удалось многое, и от этого ещё острее чувствовалось то, чего сделать пока не получалось. Или не «пока», а «вообще», в силу вполне объективных причин. Даже мне, не особенно, вроде бы, избалованному прежде благами цивилизации, давно привыкшему работать тем, что есть, и там, куда направили, было трудновато. И трудности эти были по большей части экзистенциальные, если я правильно использовал термин — философия не была моей сильной стороной. Хирургия — была. И дня не проходило, чтобы не всплывала сильная, но, увы, совершенно бессильная тоска по аппаратам МРТ, по ультразвуковой диагностике, да по элементарным гемостатическим губкам! Получалось как в той сцене на Патриарших: чего ни хватишься — ничего нет! Поэтому всем нам оставалось выезжать на том, что было. Том, чему приходилось компенсировать и заменять недоступные пока знания и, главное, технологии: невозможной работоспособностью, невероятным энтузиазмом и поражавшей своей силой и искренностью верой. В нашу Победу. Которую мы все обязаны были приблизить. И приближали, как могли.

Нет каолина или хитозана для остановки массивного кровотечения? Работаем жгутами и зажимами, они есть. Нет сшивающих аппаратов? Шьём пальчиками. Учимся шить так, чтобы от аппаратного шва и не отличить было. Я сам своими глазами видел, как врачи даже в столовой, держа в одной руке ложку, другой вязали узлы. Это к слову об энтузиазме. Нет лапароскопов? Ныряем так, работаем в полостях. Надеясь на то, что успеем спасти. Это к слову о вере.

А ещё очень радовало то, что каждый «пироговец», от «Айболитов» до «Парацельсов», совершенно точно разделял мою позицию в смысле замены агрессивной хирургии настоящего, здешнего, военного времени, на хирургию контроля повреждений, ту, к которой я привык в прошлом уже будущем. Которая, конечно, не всегда получалась даже там. Но смысл, суть поняли все: если были время и возможность сохранить орган или конечность — надо было сохранять. И на поле боя, на «передке» ограничиваться протоколом «КУЛАК», который все курсанты выучили в первый день, поразившись его, как трое из них мне потом сказали, «нашей, настоящей советской лаконичности и эффективности!». Дальше — реанимация и реконструкция, то, чем и должны были заниматься тыловые госпитали. Но приходилось заниматься всем и сразу.

За неполную неделю ненашевские при поддержке и контроле чекистов возвели на привокзальной площади полноценный хирургический корпус, здоровенную махину, больше всего похожую на гаражный блок — десять ворот, от которых прямо к путям тянулись тросы и направляющие, по которым «воздушные носилки» заезжали от каждого из вагонов. «Мерки», как говорил, теребя бороду, Кондратий Степанович, снимали с ВСП майора Панасенко. Пётр Григорьевич сперва отнёсся к этой идее без удовольствия, полагая, что эти наши придумки будут только мешать выгрузке эшелона. А потом, через три дня, стоял на приступке паровоза, едва не падая, глядя на то, как носилки по воздуху улетали в распахнутые ворота корпуса, где их встречали санинструкторы, направляя дальше. Улучив минутку, когда позволяло расписание, он передал приветы от его отца, Григория Ивановича, предколхоза Малых Вербок, от дочки Ксанки и внука Ванечки. Их успели едва ли не в последний момент эвакуировать куда-то под Куйбышев, и это меня очень порадовало. Потому что Малые Вербки, как и многие другие советские деревушки, сёла и города, сейчас находились на территории, как говорил товарищ Левитан, временно захваченной противником.

При содействии и даже личном участии, пусть и молчаливом, товарища Березина, прошло совещание с комендантом станции, товарищем Банкиным, Василием Кузьмичом. Он долго, остервенело скрёб заросшую сивой щетиной щёку, так и эдак крутя мой рисунок, уже даже почти чертёж, который презентовал ему в начале встречи Покровский.

— Дней пять, Коль. Может, раньше сладим, — проговорил он, не отрывая глаз от ровных линий на бумаге.

— Да иди ты! — ахнул главврач.

— Сам иди. Быстрее не могу никак — рембригады мотаются по области круглосуточно. Бомбит, сука, немец. Я извиняюсь, — покосился Банкин на Деда. Тот только прикрыл глаза, покачав головой, давая понять, что не в претензии.

— Да нет, Вась, я не о том! — не верил своим ушам Николай Сергеевич. — Я думал, пошлёшь сразу, ну или недели три сроку объявишь. А тут — пять дней всего!

— Ну так дело-то, как я гляжу, нужное, полезное. Вы де со своим «четырёхсотым» и так полгорода уж перестроили почти. Да и глупо как-то отказывать в просьбе соседям, — он снова бросил взгляд на Березина.

Я молчал. Соседями Покровский с Банкиным были не по квартирам, а потому, что территория протезного цеха, который по бумагам подчинялся госпиталю, а по факту работал под «крышей» НКВД, примыкала и частично заходила на территорию железной дороги, которой командовал комендант. Корпус же «приёмника» вообще стоял на привокзальной площади. А с чекистами тут и вовсе весь город по соседству жил, постоянно, даже те, кто был далеко от улицы Энгельса.

— Так что пять дён, Коля, точно. Может, и выйдет быстрее, но обещать не буду, чтоб не сглазить, — уверенно кивнул Василий Кузьмич. По столешнице одинаково постучали мы все четверо.

— Твоя задумка, поди? — с прищуром спросил он у меня.

— Моя, — не стал я отпираться. — С этим новым корпусом скорость сортировки, первичной обработки и транспортировки ранбольных в разы выросла. А с этой вот задумкой ещё больше шансов выйдет для них. Сейчас-то самое слабое место во всей цепочке — доставка от площади до госпиталя.

Я взял карандаш и обвёл тот участок, о котором мы говорили.

— Пока на подводу или в кузов погрузить, пока разгрузить. А там многих не то, что шевелить — дышать-то рядом страшно лишний раз.

Банкин кивнул с хмурым лицом. Он не раз бывал и при встрече эшелонов, и в операционные заглядывал. И ряды тел под брезентом возле пакгаузов тоже видел не раз. Видел и то, что вчера и позавчера брезент остался лежать под дощатой стеной не расстеленным — до госпиталя живым довезли каждого.

— Да ты не агитируй, не агитируй, — махнул широкой мозолистой ладонью он. — Говорю же — пять дней.

— Спасибо, Василий Кузьмич, — улыбнулся я.

— Ну так это… Служу Советскому Союзу ж, — улыбнулся он в ответ.

— Откуда ж ты только взялся такой на мою голову, Николин? — брюзгливым тоном пробурчал Дед, когда шли от вокзала к школе. Покровский остался что-то дообсудить с Банкиным.

— Вам до какого места надо рассказать маршрут, Андрей Ильич? Шульговка, Перегоновка? Минский роддом? — на душе у меня было светло и радостно. Большое дело сделали. Поэтому, видать, и расслабился, позволил себе пошутить с органами.

— Но-но-но, ты полегче, — поднял бровь Березин, оглянувшись через плечо. — В нашем наркомате не дураки сидят. Там наверняка знают, откуда дети берутся. И даже, не поверишь, знают некоторые, как они туда попадают. Но это — сов.секретные сведения!

Ого! Видать, не у одного меня полегчало на сердце. Товарищ майор госбезопасности тоже пошутил.

— Молчу-молчу, — поспешно развёл я руками.

— Вот и молчи-молчи. Одна морока с тобой, Ваня, ей-Богу! Не поднадзорный, а сто рублей убытку. Да бо-о-ольше! —протянул поморщившись, с интонацией покойного сибирского красномордого юмориста моей юности. — Дашь дураку санавиацию — так он меньше, чем за месяц, два самолёта в труху. Допустишь до «железки» — враз чуть ли не прямо на путях избу построит, многоквартирную. Что дальше, Иван? Шуховская башня? Тучерез Нирнзее? Метро?

— Андрей Ильич, а вот тот экскаватор, который с кучей ковшей, уже отогнали? А если отогнали, то насколько далеко? — я сделал задумчивое лицо, пристально глядя себе под ноги.

— Тьфу ты, да ну тебя к чёртовой матери! — отмахнулся с притворным страхом он. — Ты так лучше даже не шути! Тоже мне, Карандаш нашёлся, Аркадий Райкин!

— … третирует, дискредитируя перед трудящимися, испытывая ко мне явную личную неприязнь!