Товарищ военврач VI (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 5

Но самым печальным и ощутимым было то, что в надземных помещениях института заканчивали монтаж установок по синтезу пенициллина, оборудование для которых тайно изготовили на «Ревтруде» и «Комсомольце». И именно ТИЭМ, Тамбовский институт эпидемиологии и микробиологии, должен был стать одним из звеньев цепи по производству антибиотиков в СССР. Но не стал. И то, чем завершатся разбирательства комиссии, уже направлявшейся в город, ни Березин, ни Митряшов не знали. Продолжая делать свою работу, совмещая как прежде и внутренние дела, и внешние. Поимка агента уровня «Гефеста» тоже должна была, наверное, сыграть в их пользу. Но это был сорок первый, и это был Народный Комиссариат Внутренних Дел. И то, чем именно должно было закончиться расследование в Тамбове, во всём Союзе знали, наверное, два или три человека. И они совершенно точно могли кардинально поменять уже имевшееся мнение по результатам оценки работы местного облуправления. Потому что имели полномочия, чрезвычайные. И находились эти товарищи точно не в Тамбове.

Ярко, как-то даже остро светили лампы. Такого света вряд ли можно было ожидать где-то, кроме фотостудии. Или операционной. Он заставлял непривычного человека щуриться, отводить глаза. Если у того сохранялась такая возможность.

На побеленной стене висел портрет товарища Сталина и красиво ниспадало аккуратными складками красное знамя. Под суровым ликом вождя, слева от флага, стоял самый обычный стол, за которым — самый обычный стул со спинкой и сиденьем из кожзама. Только вот человек на стуле сидел необычный. А на странном ложе перед ним лежал другой, значительно необычнее. Он не мог щуриться. И моргать он тоже не мог.

Необычным ложе казалось для тех, кто не знал, что это — простая акушерская кровать Рахманова, «рахманка», как их называли в обиходе в роддомах и клиниках. Тяжёлая и неудобная зараза, если смотреть на неё с точки зрения грузчика, но для рожениц и акушерок — отличный вариант, с поднимающейся спинкой, подлокотниками, подколенниками, съёмной нижней секцией. Хоть осмотры проводи, хоть роды принимай. Но на этот раз функционал кровати Рахманова был другим.

Человек, сидевший за столом, с мерзким скрипом выдвинул ящик, невидимый лежавшему, и извлёк оттуда две никелированных коробочки, вроде тех, в каких стерилизовали инструменты хирурги или стоматологи. В блестящих крышках при открытии отразились блики от рефлекторов, резанув по глазам лежавшего. Он дёрнулся и издал какой-то краткий звук. Вернее, попытался дёрнуться. Безуспешно, потому что зафиксирован был намертво, хоть это слово в больницах и не любили. Но на больницу это помещение походило, пожалуй, в самую последнюю очередь.

Коробочки открывались одна за другой. И твёрдые руки старика, сидевшего по ту сторону стола, выкладывали на белую марлю, лежавшую перед ним, очень неожиданные предметы.

— Вот это, господин Шульц, самый крупный фрагмент, оставшийся от водителя Салина, — скучно, как совершенно бесталанный экскурсовод в музее, начал говорить сидевший. — Участок нижней челюсти и два коренных зуба. Хотя, скорее даже полтора… Знаете, господин Шульц, как по латыни называется нижняя челюсть? Манди́буля! Правда, не уверен, сможете ли вы по достоинству оценить игру слов… Впрочем, оставим лингвистику, вернёмся к анатомии.

Из второй коробочки он осторожно, пинцетом, извлёк небольшой продолговатый предмет телесного цвета, на ярком свету бестеневых ламп отдававший серо-голубоватым.

— Вот палец гражданки Костаковой. Безымянный. Остро… очень остро она переживала его потерю. Если бы не ряд обстоятельств, она вполне могла бы носить на нём обручальное кольцо…

Тон не менялся. Вряд ли к такому экскурсоводу выстраивались бы очереди, о его рассказах наверняка не было бы хороших отзывов на сайте музея. Голос был скучным и равнодушным, как серый пыльный вытертый ковролин. И лицо сидевшего было точно таким же, сероватым, будто пепельным. У лежавшего дёрнулся кадык. Наверное, хотел сглотнуть, но в пересохшем горле не было слюны. Неприятные ощущения. Но в них он абсолютно точно недостатка не испытывал и без этого. Проволочные векорасшитители, поставленные без обычной врачебной деликатности и без местного обезболивания, фиксация языка… Щипцы Тойнби в госпитале были, но консилиум постановил использовать винтовой роторасширитель, а язык просто прихватить парой стежков к подбородку.

Старик склонился за стол и, крякнув, поднял из-за него здоровенную банку с широким горлом, доверху наполненную формалином. В которой лежала кисть правой руки.

— А это — золотые руки рентгенолога Степанова. Одна штука, правая, — уточнил отвратительно равнодушный голос. — Он мог бы продолжать работу в госпитале, быть полезным, уважаемым человеком. Живым…

В тоне говорившего впервые появились тени эмоций. Это были сожаление и скука.

— Видите ли, господин Шульц, коммунистическая партия большевиков, как родная мать, любит всех своих граждан. Оступившихся, недальновидных, трусов, подлецов… Каждому готова дать шанс на исправление. Но с предателями и пособниками врага она безжалостна.

Сожаление и скуку сменила торжественная угроза.

— Вам, национал-социалистам, это, наверное, трудно понять. Ваша партия ценит только тех, кто чист кровью и родословной, как собака или племенной жеребец. Наша готова многое прощать тем, кто чист душой и помыслами, как бы идеалистически это звучало… Я понимаю, что вам глубоко безразлична судьба тех, кого вы использовали в качестве инструментов, кого направили, настропалили против Родины. Кого обрекли на смерть… и даже хуже.

Старик качнул пальцем лежавший перед ним на столе кусок кости с зубами. Зафиксированный фашист снова дёрнул кадыком и щекой, не то булькнув, не то икнув.

— Мы, господин Шульц, знаем про опыты ваших «учёных» в Заксенхаузене, в Равенсбрюке. Вам, наверное, тоже рассказывали про ужасы и зверства коммунистов и евреев, не так ли? Хотя, что я спрашиваю, — говоривший отмахнулся. — Вам выпадет штучный, уникальный шанс познакомиться лично и близко с советской карательной медициной, господин Шульц. Очень близко. Ощутить её всем телом, так сказать, каждой клеточкой…

Угрозу не сменило, а дополнило и усилило безумие. Фанатичное, убеждённое, жуткое. Старик склонил голову вправо, при этом глаза его сверкнули как-то особенно, невозможно ярко, будто жажда крови и смерти вспыхнула у него в голове, и это стало заметно даже снаружи.

— А доктор Николин, виртуоз, умница, талантище… — безумие уже плескало через край, — вам в этом поможет! Несмотря на то, что он до сих пор в большой обиде на вас за попытку зверского убийства его молодой жены.

Сидевший с укоризной погрозил лежавшему сухим пальцем. Я сделал два шага вперёд, появляясь в поле зрения фашиста.

Он лежал тут второй день. Глаза и рот принудительно раскрыли только перед началом допроса. Хотя какой к чёрту допрос, цирк один… До этого — только лечение и уход, как за самым важным пациентом: кормление через зонд, инъекции по плану, глюкоза, витамины. Снабжали «четырёхсотый», спасибо чекистам, очень хорошо, и сердце кровью не обливалось, выписывая этой мрази препараты, которые лучше было бы потратить на своих. Хватало, слава Богу и партии, всем.

Санитары из числа коллег Славы Коркунова, он сам и Влад Жарин дежурили возле Шульца постоянно. Смачивали и промывали слизистую ротовой полости, зафиксированной расширителем, следили за пульсом и давлением. Санаторий устроили для падлы, словом. Молчаливый, правда — всё делалось в полной тишине. И снаружи звуков тоже не доносилось — его и впрямь перенесли в подвальное помещение. Там, конечно, двух-трёх метров бетона над головой не было, но бомбёжку тоже вполне можно было переждать. Хотя её как раз Березин не обещал — из какого-то там резерва выделили сколько-то зениток, и, по его словам, сирен воздушной тревоги по Тамбову в ближайшее время не ожидалось. Судя по тому, как меньше чем за полдня из подвальной комнатушки сделали образцово-показательный микс больничной палаты, пыточной и ленинской комнаты — чекистам можно и нужно было верить на слово. Обещали — сделали.