Товарищ военврач VI (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 21

Я взял в руки первый аппарат, приготовленный для плеча, компактный, всего из двух дуг и нескольких спиц. Объяснил, уже в который раз, порядок установки, проведения спиц через кость, показал, как фиксировать и регулировать натяжение. Студенты слушали, «Базаровы» записывали, кто-то даже рисовал. Оля с Вовой стояли в первом ряду, среди остальных «Парацельсов», ловя каждое движение, каждое моё слово.

— Запомните, — продолжал я, — расположение перекрещивающихся спиц. Каждая пара проводится под строго определённым углом, чтобы обеспечить требуемую фиксацию костных отломков. Если угол задан неверно — конструкция разболтается, и кость не срастётся, или срастётся с дефектом, тем же ложным суставом, например.

Я говорил и видел краем глаза, как Слава Коркунов делал пометки в блокноте, поглядывая через плечо Жарину с видом списывающего двоечника. Влад время от времени прикрывал написанное ладонью, поводил плечами, поворачивая корпус, но потом перестал — наверное, надоело баловаться.

— Теперь большая берцовая, — я указал на второй аппарат. — Здесь чуть сложнее. Если мы хотим избежать инвалидности и длительной иммобилизации в гипсе — а мы ведь хотим?

Все кивнули одновременно.

— Отлично. Значит, нужно сохранить ранбольному возможность двигаться. В этом случае нагрузка на кость неизбежна, и нагрузка значительная. Нужны не только спицы, но и штанги, соединяющие кольца. И резьбовые стержни для постепенного сближения отломков, вот эти.

Я работал и объяснял, объяснял и работал, в который раз напоминая себе самому того старика-уборщика из «Зелёной мили». Фильма, который снимут почти через шестьдесят лет. Если снимут, конечно. Операция шла своим чередом: сначала плечо, потом бедро. Кровь, кости и железо, всё как всегда. И то, что на меня смотрели десятки глаз, что люди, взрослые врачи со всего Союза, в том числе в высоких званиях и даже с научными степенями, слушали и записывали за мной, не смущало ничуть. Я делал свою работу. Ту, которую здесь, в этом времени, никто лучше меня сделать не мог. Но это только пока. Тот же Войлошников, тот же Завиленский, несмотря на его «двойственную природу», ещё десяток мужчин и женщин совершенно точно в самое ближайшее время начнут повторять, а после — и превзойдут. Но это не смущало тем более. Так устроено не только обучение, так устроена вся жизнь в целом: ученики превосходят учителей, каждое новое поколение живёт лучше и проще предыдущих. Ну, до той поры, пока какая-нибудь мразь не затеет очередную войну.

Когда операция закончилась, я отошёл от стола, склоняясь над раковиной. Студенты окружили раненого, рассматривая аппараты, отмечая расстояния на резьбовых стержнях. Оля подошла ко мне.

— Ваня, — сказала она тихо, — я вот смотрела всё и думала: если бы этот парень попал ко мне там в Иркутске, без тебя, без этих аппаратов… Ведь я бы ампутировала обе конечности. Ногу — точно, руку попыталась бы спасти в гипсе. Но он бы никогда не вернулся в строй.

Я только молча кивнул, продолжая смывать с пальцев чужую кровь. В её словах и в её глазах за стёклами очков была правда. Суровая, как эта зима сорок первого года.

— А теперь, — продолжила она, — он вернётся. На обеих ногах вернётся и будет воевать. Бить фашистов, своими руками.

Я посмотрел на раненого. Павлов, мой тёзка, лежал на столе и смотрел на меня, ив глазах его не было страха, что нет-нет, да и мелькал до операции. А вот надежда была, яркая, жаркая, искренняя. В школе имени товарища Пирогова действовал негласный запрет на антинаучные обсуждения всякой ерунды, вроде Николиных чудес. Но, как всем было известно, раненым и даже медикам на все подобные запреты всегда плевать.

— Понимаю, — ответил я Ольге. — Без аппаратов у него не было бы левой ноги по колено и правой руки. И, вполне вероятно, будущего. А теперь есть.

Я повернулся к аудитории. Студенты уже расходились — кто в палаты, кто в ординаторскую, кто в «четырёхсотый» на дежурства. Но каждый из них запомнил то, что увидел сейчас. И наверняка не одна только Оля думала о том, о чём заговорила, подойдя. И завтра, когда привезут новых раненых, ни один из них уже не станет резать и пилить, превращая бойцов в инвалидов, в нестроевые обрубки. Спасут и вернут в строй. И это было важнее всего.

— Через четыре месяца, — сказал я Оле, — ну, или через полгода край, вернётся Ваня Павлов в свою родную часть. Чтобы этой вот ногой пинать под задницу фашистам, а этой вот рукой свернуть шею гитлеровской гадине. И таких, как он, по всему Союзу будут сперва сотни, а потом и тысячи. И Победа будет за нами. Потому что своими руками мы сохраняем те, которые потом берут винтовки и пулемёты, штурвалы истребителей, рычаги танков. Не сегодня — завтра — хана Гитлеру и всей его стае.

— Золотые слова, Вань, ёшки-матрёшки, — кивнул подошедший Вова. — Мне дед рассказывал, они границу от хунхузов стерегли. И был там доктор один, Коршунов его фамилие было. Здоровый, ну чисто медведь. Как умудрялся такими ручищами оперировать — ума не приложу, но хирург был первостатейный. И вот привезли к нему из дедова десятка казака, а в казаке том — три пули от трёхлинейки. Коршунов его спас и выходил. Так, дед говорил, когда казака того на границе желтомордые увидели — развернулись и бежать. Орали только по-ихнему, что с бессмертными русскими воевать не станут. Как воевать с теми, кого нельзя убить?

— Резонно. Ну, раз до тех дошло, дойдёт и до этих, — улыбнулся я в ответ.

Запрещая себе думать о том, что нет, не дойдёт.

А за окном шёл крупными чистыми белыми хлопьями снег. И декабрь одна тысяча девятьсот сорок первого года.

— Тише, тише, товарищи! — оборвал голос Покровского нараставший гул.

Актовый зал «четырёхсотого» был набит битком. Не то что яблоку — снежинке упасть некуда. Или, как говорил один мой друг в той жизни, «яблоку плюнуть негде». Концерт завершился недавно, танцев не было по объективной причине «излишней, мать её, скученности», как ёмко охарактеризовала обстановку Оксана. И все ждали сводки Совинформбюро.

Дети, выступавшие с песнями про Красную Армию, Катюшу, любимый город и спящие тёмные курганы, сбились ещё кучнее, хотя и в хоре стояли не сказать чтоб далеко друг от дружки. А когда после «Марша энтузиастов» Абрам Яковлевич заиграл новую ритмичную и боевую мелодию, повинуясь энергичным дирижёрским взмахам Эсфири Израилевны, взялись за руки и сплотились плечом к плечу. Видеть на детских моськах суровую бдительность и ответственность, ну, или хотя бы отчаянные попытки их изобразить, было забавно. Но стоявший рядом со мной Березин не улыбался, когда тонкие детские голоса пели о том, «чтоб спокойно наши дети спали». Не хмурился на словах про «ежовы рукавицы». Я впервые видел Деда таким. Он, кажется, и в самом деле едва не плакал. А на словах «Разведка наша — весь народ, враг не пройдёт границы» начал подпевать. Шёпотом или даже одними губами.

— Да чего там уже, ёшки-матрёшки, — недовольно пробурчал Вова, стоявший рядом с Олей чуть дальше. Они наверняка тоже были бы не прочь потанцевать, на Ольге тоже было нарядное платье, как и на Оксане, но для танцев тут абсолютно не было места. И, кажется, времени. Захрипела тарелка динамика.

— Группа советских разведчиков во главе со старшим лейтенантом товарищем Колтуновым забросала гранатами помещение немецкого штаба, расположившегося в деревне «К». Отважные разведчики гранатами и огнём из автоматов истребили двоих фашистских офицеров и тридцать три солдата, — торжественно и гордо сообщил сквозь треск и хрипение товарищ Левитан.

Глаза бойцов и медиков светились праведным гневом. Ещё бы — фашистская сволота в нашей, советской деревне развернула свой штаб! Наверняка планируя там нападения, убийства и грабежи, как и везде. Молодец, старший лейтенант товарищ Колтунов, дал им, падлам, прикурить!

— Геройский подвиг совершил красноармеец товарищ Сыплепов. В бою с противником он поджёг бутылками с горючей жидкостью два немецких танка, уничтожил гранатами пулемётное гнездо вместе с расчётом и истребил десять немецких солдат, — продолжал диктор. И его голос тут, в актовом зале Тамбовского сортировочно-эвакуационного госпиталя, никому не казался монотонным или неискренним. Здесь каждый готов был швырять гудящие бутылки в ползучих гадов, пусть и бронированных.