Товарищ военврач VI (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 19

— Капать, однако, поздно, ёшки-матрёшки. Пора лить, — Войлошников появился неслышно, но к месту, и был совершенно прав. — Ставьте ему во все вены и открывайте на весь поповский рукав, а не по капельке.

Оля смотрела на залитую кровью и йодом ногу, на порозовевшую кожу, на пульсирующую артерию, и в её глазах стояли слёзы. А потом их стало слишком много, и капли покатились по щекам, будто спрыгивая с густых чёрных ресниц. За стёклами очков это было почему-то особенно чётко видно.

— Как… — начала она, но голос прервался. Она сглотнула и попробовала снова. — Как ты это сделал? Это же… это же невозможно. Почти в полевых условиях, без микроскопа, без…

— Невозможно? — поднял я бровь. — Хорошо, что раньше не сказала. Я просто не знал, что невозможно, потому и получилось.

Оксана и Вова хмыкнули совершенно одинаково.

— Без микроскопа, да. Вообще без ничего, — продолжал я. — Одними руками и головой. Ну и нитка с иголкой ещё, да. Это называется аутовенозная пластика, замена артерии веной. Вена эластичная, выдерживает давление, не спадается. И она своя же, его собственная, поэтому не будет ни заражения, ни отторжения.

Оля кивала, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, отступив на шаг от стола. Войлошников стоял, глядя на нас, и на его лице было неожиданное выражение. Не привычная хищная удаль, не ироничный кураж. Что-то вроде почтительного уважения к учителю, смешанного с чем-то ещё.

— Зашивай, — сказал я ему. — Гепарин в послеоперационном периоде — по пять тысяч единиц каждые шесть часов. Следите за пульсом на стопе. Если пропадёт — зовите меня. Хотя, вообще-то не должен.

Они кивнули одновременно, Вова уже взял иглодержатель. Руки у него не дрожали. Оля подавала инструмент, и её пальцы тоже были спокойны. Паника ушла, уступив место предельной привычной сосредоточенности, которая отличает хирурга, точно знающего, что делать.

Я вернулся к своему столу. Работа шла своим чередом.

Раненых было много — тяжелых, с множественными осколочными, с размозжёнными конечностями, с проникающими в грудь и живот, с черепно-мозговыми.

Выходя из операционной, безуспешно пытаясь застегнуть пуговицы на воротнике пальцами, которые так и норовило свести судорогой, увидел Олю и Вову. Они сидели рядком на лавочке, негромко переговариваясь, и, наверное, ждали меня. Лавки, кстати, были те самые, что стояли у самых первых шатров-палаток, из которых выросло на привокзальной площади целое приёмное отделение.

— Пульс держится, — сказала Шиханова, не дожидаясь вопроса. — На стопе — отчётливый. Пришёл в сознание.

— Это хорошо, — кивнул я. — Ты молодец.

— Я ж ничего не сделала, — покачала она головой. — Это всё ты.

— Ты сделала главное — ты не отступила. Не перевязала артерию, хотя имела право, не пошла на ампутацию, а позвала на помощь. И теперь знаешь, что можно и нужно делать в таких случаях. И вообще — мы здесь все мо-ло-дцы!

Фраза из какой-то комедии будущего, сказанная с интонацией радийщика, а не политтехнолога, заставила их улыбнуться разом. Она посмотрела на Вову — и улыбка стала ещё шире, какая-то удивительно добрая, открытая, делавшая её лицо совсем девчоночьим.

— Спасибо, Ваня, — сказала она просто. А Войлошников протянул руку и пожал мою.

— Так, товарищи! — деловым тоном начала невесть откуда взявшаяся Оксана. — По последним данным, в «четырёхсотом» сегодня был борщ и макароны по-флотски. Одна заботливая до ужаса хлеборезка велела отнести паёк одним рассеянным до полного пролетарского осуждения военврачам. В этой связи айда все к нам!

И мы пошли, скрипя валенками по утоптанному снежку, вдоль рельсов, что вели от корпуса приёмного отделения к самому крыльцу госпиталя. Которые рембригады путейцев, направленные комендантом станции, Василием Кузьмичом Банкиным, успели проложить за четыре дня, вместо обещанных пяти. Здесь, в этом времени, всё работало именно так: люди заботились друг о друге, поддерживали, помогали, чем могли. Зная, что вместе обязательно выстоят. И вместе победят.

Посидели недолго, но как-то удивительно душевно. Так, словно за наглухо закрытыми тяжёлыми шторами светомаскировки не было декабрьского холодного Тамбова, который накрыла метель. Так, словно войны не было. Словно мы — обычные люди, друзья и соседи, собравшиеся за столом после долгого дня, и впереди у нас не бесконечные дни, недели, месяцы и годы работы, а выходной. Или хотя бы всего один вечер без вызовов.

Оля с Оксаной пели песни. И на русском, и на украинском, который, кажется, обе знали. Ну, песни-то точно знали — выходило у них замечательно. Голоса у обеих были, конечно, не оперные, но чистые, сильные, и пели они с душой, от сердца.

Вова, подперев щёку рукой, смотрел на Ольгу с суровой нежностью. Хорошая они пара, повезло им друг с другом. А ведь, вдуматься если, — чудо. Очередное чудо. Он давно служил в других местах, она продолжала работать в Иркутске. Они, может, даже виделись раньше, встречались на праздниках или демонстрациях, хоть и ходили в разных компаниях. Но вот так, чтоб увидеть друг друга по-настоящему — не получалось. И не получилось бы, не пристань к Шихановой какой-то дорвавшийся до свободы и купленной на каком-то полустанке бражки командированный. Которому Войлошников, как он сдержанно пояснил, «слегка деформировал фасад». Кулаки у казака-хирурга были что надо, такими не то что деформировать — начисто демонтировать можно. А теперь они, встретившиеся, нашедшие друг друга в пяти тысячах километров от дома, сидели рядом, на нашей кухне, пили чай с вареньем и пели песни.

Мы смотрели на наших женщин, наверное, одинаково. И я, и он понимали, точно знали, что это счастье было призрачным, неуловимым, редким, штучным. В любой миг мог затрезвонить стоявший на полке аппарат — и мы все понеслись бы галопом туда, куда позвала бы работа. Или Родина. Но пока сидели, кажется, даже дыша через раз, наслаждаясь песнями, такими тёплыми и душевными. Отогревая души у света таких же улыбок на родных лицах. И думали, наверное, об одном и том же.

Для того чтобы почувствовать такое счастье, нужно быть арестованным и ночевать в «предвариловке»? Ходить полжизни под смертью? Отбиваться от нападок всяких тварей, переживать ранения и контузии? Не вопрос. Оно того совершенно точно стоило. Хоть и не имело цены. Как бесценны были эти танцы в шерстяных носках по доскам, крашеным в красно-коричневый, который сейчас почему-то совсем не напоминал запёкшуюся кровь — мы кружили девчат по маленькой кухне и коридорчику, и счастье, такое одинаковое в их разных глазах, цены тоже не имело.

Ночевали ребята у нас. Коля Чарный, заглянувший, как он пояснил, «на огонёк», притащил откуда-то здоровенный, еле в дверь протиснувшийся, матрац и ворох белья. Оля с Вовой устроились в гостиной, на полу, укрывшись шинелями. Сразу видно и ясно — люди военные, привычные к любым условиям.

А утром, напившись чаю и кофе, до которого Оля Шиханова тоже оказалась большой охотницей, едва ли не до слёз обрадовавшаяся горькому чёрному ароматному напитку, стали собираться в школу. Как с улыбкой заметил Вова: «Дети в школу собирались, мылись, брились, похмелялись…». Нам похмеляться было не с чего, а вот преимущества отдельного, пусть и совмещённого, санузла товарищи сибиряки оценили по достоинству. В общагах системы были коридорные, душевые на восемь рожков, вода из которых шла еле тёплая. Смотреть на абсолютно счастливую после ванны Ольгу и сиявшего, как начищенный орден, Вову, выбритого идеально, было очень приятно. Человеку для счастья, если вдуматься, надо не так много. Но в первую очередь — понять это. Многие сыплются уже на этом.

— Ваня, привет! — махнул рукой стоявший возле капота машины Саша Паньков. — До областной сгоняем?

— Стряслось что? — ахнула Оксана.

Оля и Вова смотрели на Эмку и чекиста рядом с ней без особой радости. Наверное, свой или ещё чей-то опыт подсказывали, что чёрная Маруся под окнами с сотрудником НКВД с утра — это не к добру.