Корректор (СИ) - "Генрих" - Страница 10

Встаю, усаживаю её на стул. По-моему, при таком воздействии пациент непроизвольно млеет. Мышцы временно слабеют. Надо на будущее учесть и укладывать или хотя бы усаживать больных.

Ухожу к себе. Мне тоже пора расслабиться.

Летний особняк Гревисов.

Стрелковый полигон графской гвардии.

Тот редкий случай, когда утром я не в библиотеке. Всё пытаюсь с подачи образа своего предка разгадать тайну успешного отражения стремительной атаки. Предок утверждает, что технически это невозможно, когда скорость нападения превышает некий предел. И предел этот опытными бойцами пересекается довольно легко.

Вывод один. Я его помню, а вот подробности разговора в сновидении уже улетучиваются из памяти. Сны обычно плохо запоминаются. А вывод простой и скучный: как только противник выходит на ударную позицию, нельзя покорно дожидаться атаки, нужно немедленно реагировать. Разрывать дистанцию, уходить в сторону или самому атаковать, одновременно принимая меры для ухода от встречного выпада.

Прокручиваю в голове те редкие эпизоды, когда Хендрику удавалось отразить атаку Дриза или уклониться от неё. Да, всё правильно. Беда Хендрика в том, что он далеко не всегда может распознать готовность наставника к нападению. У меня складывается впечатление, что Дриз может нанести удар даже из положения стоя на одной ноге, вытянув другую назад. Никогда не видел его в такой дурацкой позе, но я в него верю.

Но всё-таки скорость реакции надо поднимать. Хотя бы раза в два по отношению к обычной. Иначе мне никак не выстоять против опытных и сильных бойцов. И предок дал совет с чего начать. Поэтому я здесь, наблюдаю, как тренируются лучники.

Саккады, вот какое слово всплыло в памяти. Еле вспомнил. Движение зрачков. Чем оно быстрее, тем более быстрое движение ловится взглядом. Движение стрелы после некоторой тренировки уловить удаётся. Меняю место наблюдения, надо пробовать с разных углов.

Через четверть часа ясно осознаю, что под острым углом фиксировать полёт стрелы заметно легче. С этим всё ясно.

— Парни, а арбалетчики упражняться не будут?

— После обеда, ваша милость.

Но мою просьбу пострелять выполняют. Пара ратников приходит с арбалетами. Так-так, а вот болты увидеть в полёте не получается. Даю отмашку «достаточно» и ухожу.

Передо мной непаханое поле неотложных задач. Если с помощью возможностей дара я могу делать с собой всё, что захочу, то методы обычных целителей мне неизвестны. Кроме общего воздействия на организм целиком. Видимо, самое простое и то, что доступно сразу. Надо для начала хотя бы научиться фокусировать воздействие. Ограничивать уже умею. И работать без входа в Тень.

Так что тот злополучный прыщик у Сесилии по общепринятой методике я действительно вылечить не мог.

Обед.

С некоторых пор меня перестали шпынять на каждом шагу. Изредка всё-таки бывает. По инерции. Но сейчас любая колкость в мою сторону заканчивается полным афронтом, после которого инициатива начинает активно иметь инициатора (постоянно мне мой предок какие-то новые словечки подбрасывает). Причём в режиме садо-мазо (вот опять!).

Это открытие для меня. Зло вышучивать кого-то интересно только тогда, когда жертва страдает от насмешек. Пугать забавно того, кто пугается. Бить замечательно того, кто не способен ответить. Последнее отвратительно, конечно, но идеально вписывается в натуру моего славного братца.

Родственничкам больше мешает не то, что я больно отвечаю, а то, что меня стало невозможно пробить. Внутри меня словно выросла толстенная гранитная стена, которую бьющие в неё стрелы не способны даже поцарапать.

Маленький мальчик, который с плачем бегал жаловаться родителям, после того как Хендрик изваляет его в грязи, остался в прошлом. Неизбывное детское горе от испачканного нового костюмчика усугублялось тумаками от родителей. Моральными, а то и физическими. За то, что не сберёг одежду. С некоторых пор и покупать новое почти перестали. Зачем, если оно на следующий день становится стираным или даже штопаным?

Помню любимую игрушку, подаренную каким-то родственником на день рождения. До сих пор любимую, хотя её давно нет. Дракон, как-то хитро вырезанный из камня. Вынес его на третий день поиграть на воздухе.

— Как-то он плохо летает! — насмешливо говорит брат Хендрик, прикладывая руку над глазами козырьком.

— Ты что делаешь! — кричу в панике уже на бегу к улетевшему от лихого пинка дракоше.

Опять плач и горе от сломанного крылышка, которое я так и не смог приклеить обратно.

Издевательства надо мной спадают не потому, что моя родня осознала, что так нельзя. Их кураж тоскливо исчезает при виде моего полнейшего равнодушия. Возможно ещё, что они стали видеть в моих глазах обещание всех благ, пожелания счастья и больших успехов в личной жизни.

Ни одно их «доброе» дело теперь не остаётся без соответствующего вознаграждения. Как-то незаметно отец прекратил требовать от меня вымаливать прощение у Сесилии. Умылся, грубо говоря.

— Стэн, я слышал, ты пользуешь своим даром дворовых слуг? — осведомляется граф, когда мы приступаем к жаркому.

Реагирую только лицом и слегка дёргаю плечом. Форма согласия, от которого можно потом откреститься. Дескать, не отвечаю на глупые наветы. Хотя отрицать бессмысленно: обета молчания никто не давал, и мои лекарские подвиги наверняка были известны всему дому уже на следующий день после излечения поварихи. К тому же я не ограничивался домашними слугами. Избавил конюха от начальной стадии остеохондроза, плотнику остановил и даже повернул вспять ослабление зрения. Теперь наш славный конюший встречает мою милость в своих владениях чуть ли не хлебом-солью и смотрит на меня снизу вверх. Ухитряется это делать, несмотря на то, что на голову выше. А плотник пристроил на дверь в мою комнату хитрый засов. Замок не предусмотрен, но зайти теперь туда без разрешения никто не может. Даже когда меня нет.

— Чего молчишь, Стэн? — отец нажимает, все остальные предвкушают.

Один раз я им уже отказал в той дурацкой и изрядно надоевшей истории с прыщиком Сесилии. Но вот они увидели ещё одну причину возобновить разговор.

— Не только дворовых, — отвечаю с абсолютным равнодушием, — но также лошадей и прочую скотину. Гусей только не лечу, ненавижу их. Хотя жаркое из них вкусное.

Одобрительно гляжу в тарелку.

— Кстати, отец, вчера вылечил твоего любимого Троя от воспаления глаз. Лекарь с тебя золотой точно стряс бы. А то и два.

Упрёк «нет, чтобы спасибо сыну сказать» остался на языке, но представляется мне, папашка его всё-таки почувствовал. Породистого скакуна Троя отец обожает. Уж точно относится к нему лучше, чем ко мне.

— Выходит, сын, если что, мы можем к тебе обратиться? — граф доходит до сути.

— Нет, отец, не можете, — ответ у меня давно заготовлен. — Вы же не лошади и не коровы. Их-то, если что, не жалко.

— Сынок, а бывали промахи при лечении животных? — мама в каком-то смысле молодец, всегда старается поддерживать мужа.

— Нет, — режу гусятину на мелкие кусочки и отправляю их в рот.

— Тогда чего ты боишься? — отец упирается в меня взглядом, полагая, что я загнан в угол.

Сесилия делает вид, что разговор её не касается, Хендрик уже в предвкушении от перспективы сделать из меня личного лекаря. Начнёт дёргать меня по поводу любой занозы или синяка. Таких украшений он редко избегает при занятиях с Дризом.

— Во-первых, папенька, я не обучен. Даже простых вещей, которые делал Юхан, не знаю и не умею…

— Не ври! Он рассказывал, что себя ты сам излечил! — граф строжает.

— Я и не вру, — пожимаю плечами, с удовольствием добивая жаркое. — С собой-то я могу делать, что хочу. Дар же во мне сидит, ему не надо выглядывать наружу.

— Первый раз такое слышу, — граф не сдаётся, все остальные наблюдают, как я пытаюсь выкрутиться.

И понятно, за кого переживают.

— А вы много о целительстве знаете, папенька? — отвечаю ему прямым простодушным взором. — Откуда? Я вот в нашей библиотеке ничего не нашёл. Мне учиться надо. Пока приходится самому упражняться. На лошадях, на поросятах…