Черный ворон - Мекачима Екатерина - Страница 4

– И куда бы ты поехал, Степан? – спросил Герман Константинович.

– Куда-нибудь к морю, – мечтательно ответил шофер, и машина сдвинулась еще на метр. – Может быть, в Краснодарский край…

– А что тебе мешает уехать сейчас?

– Как что, Герман Константинович? – усмехнулся Степан. – У меня жена, дети, ипотека…

– Жена, дети, ипотека, – повторил Беляев. Сколько раз он слышал подобное, но сколько раз и встречал людей, которые, не имея и гроша в кармане, сворачивали горы. И как он сам начинал свое дело? Бедным студентом, вынужденным торговать на рынке в девяностых… – А если я заплачу твою ипотеку, дам денег на переезд – поедешь? – спросил он. – Прямо сейчас?

Степан оторопело посмотрел на Германа Константиновича.

– Да вы что, это такие деньги, я не могу себе позволить взять их у вас…

Герман Константинович отвернулся к окну. Они все такие: мечтают только на словах. А как до дела, так даже денег взять не могут. Совесть? Нет, страх. Страх что-либо изменить, страх сделать решающий шаг и взять ответственность за этот шаг на себя.

Между машинами ходили попрошайки и мыли окна: цыганята, калеки, алкаши, как и в начале девяностых, предлагали свои услуги. Вернее, окна-то они особо и не мыли – им были нужны деньги. Как, впрочем, и всем в этом грешном мире.

Какая-то бабка принялась усердно тереть тряпкой окно машины прямо перед глазами Германа Константиновича. Крючковатые пальцы, будто птичьи лапы; сама – в черном платье, на голове – спутанный колтун седых волос.

– Давайте я проеду немного или просигналю карге, чтобы отошла? – предложил Степан.

– Не стоит, – покачал головой Герман Константинович и опустил стекло. Старуха прекратила мыть и впилась в Беляева острыми черными, будто без зрачков, глазами.

– Что нужно? – спросил Герман Константинович. – Деньги?

– Глупый ты, только о деньгах думаешь, – прохрипела старуха. – Спасай свою душу, пока не поздно.

– Что?

– Ничего, – поморщилась она. – Это не ты в Вороново едешь, а оно тебя, бездушного, зовет, понимаешь? Тьма не дремлет, и ей нужен тот, у кого нет души. Но не справишься ты с тьмою, не справишься… Остановись, пока не поздно, ведь не воротишься – не отпущу я тебя, барин. Не впускай в наш мир еще бо́льшего мрака, тут и так его достаточно…

Медное солнце отразилось в стекле автомобиля, осветило серую истлевшую кожу, покрытую рытвинами и струпьями, на которых засохли темные слезы. Черные, без зрачков, очи походили на маленькие зеркала; острый нос, черные уста да птичий профиль… Точно мертвая птица.

– Я могу, будто на свадьбе, остановить твою машину, но остановить тебя я не в силах. Только ты сам можешь остановить себя, – старуха наклонила голову набок. Черные глаза пленили, сводили с ума… Птица расправила крылья, и в мире настала тьма, сквозь которую бликами пробивались лучи вечернего солнца.

– Отойди, окаянная, а то выйду и три шкуры сдеру! – резкий голос развеял дурман, и Герман Константинович открыл глаза: морщинистая старуха, глядя на него в открытое окно, криво улыбалась. В ее костлявой руке был кошелек бизнесмена.

Степан сердито смотрел в зеркало заднего вида: тронуться не позволяла пробка.

– Это я возьму в качестве платы за твою жизнь, – усмехнулась бабка, не сводя с Беляева пристального взора. – Коли с того света вернуться захочешь, вознице тридцать монет с той Стороны дашь, и он тебя провезет, – сказав это, старуха отошла от машины и растворилась в смоге.

Беляев, смотря ей вслед, закрыл окно, и кондиционер заработал сильнее.

– Совсем совесть потеряли, – укоризненно покачал головой Степан, и машина наконец тронулась. – Может, обратиться в полицию? В машине установлены камеры наблюдения, сумасшедшую найдут.

– Не стоит тратить время: у меня в кошельке ничего, кроме визиток, – Герман посмотрел на шофера. – Карточки я давно ношу отдельно.

– И это верно, с карточками, Герман Константинович. Но в полицию я вам все же советую обратиться. И зачем вы только открыли окно?

Беляев не ответил, и дальнейшие попытки Степана вернуться к этой теме пресекал молчанием.

– Приезжай часа через два, не раньше, – распорядился Герман Константинович, когда Степан остановил автомобиль у ресторана в центре столицы.

Водитель кивнул, вышел из машины и отворил дверь перед Беляевым.

– Как дела, старик? – поднялся Морозов, приветствуя Германа Константиновича. – Еще не перебрался в свою глушь?

– Как видишь, – ответил Беляев, садясь напротив за стол. – Да и какая глушь – всего лишь сто километров от Москвы.

Официант принес Герману Константиновичу меню.

Почти стемнело, и столица за высокими арочными окнами уже полнилась огнями. Изысканные люстры на манер конца девятнадцатого века, дорогая мебель в стиле модерн и вышколенные, с почтенными улыбками, официанты во фраках. Высокая, в два этажа, стена с алыми портьерами. Традиционный пятничный ужин в компании Морозова и Свечникова – когда-то таких же бедных студентов, сумевших покорить этот мир и теперь сидевших в одном из самых дорогих ресторанов столицы. Если Свечников, увлекшись спортзалом, выглядел подтянуто и моложаво, то Морозов к полтиннику знатно обрюзг и раздобрел.

– По мне, так слишком близко, – усмехнулся Свечников, отпивая вино. – Я бы предпочел подальше: какой-нибудь берег Тихого океана, – мечтательно протянул он. – За те деньги, что ты вложил в свое имение, князь Герман, можно половину побережья где-нибудь купить.

– Возможно, – пожал плечами Беляев, не отрываясь от изучения меню. – Может, и куплю побережье где-нибудь, когда княжить надоест, – усмехнулся он.

– Мне кажется, тебе уже надоело, – заметил Морозов, ослабив галстук. – Ты передаешь бразды правления в чужие руки. Зачем?

Беляев посмотрел на старого друга.

– Ты прав: надоело, видимо, – пожал он плечами и позвал официанта. Когда тот принял заказ, Герман Константинович продолжил: – Я потому и не хочу уезжать далеко – вдруг еще придет идея нового дела? Как у Фирстова, например.

Морозов и Свечников переглянулись.

– Не дают тебе, Герман, покоя успехи старого банкира, – усмехнулся Морозов. – По-прежнему желаешь быть везде первым?

– Ты там определись: надоело мне все или я вновь рвусь в бой, – ответил Беляев.

– Это тебе надо определиться, – покачал головой Свечников. – Женился бы, семью создал, пока еще силы есть.

– Мне это не надо, – возразил Герман Константинович. – Тебе нужно было – ты и женился. Зачем ты каждый раз об этом говоришь? Хочешь, чтобы не только тебе так сладко жилось? Вон Морозов тоже со своей мучается. Я в ваш клуб ни ногой.

– Почему мучаюсь? – удивился Морозов. – Я Алку люблю.

– Ага, – кивнул Беляев. – Как и Машку, секретаршу Ленку, Алену из гольф-клуба, массажистку Марину – да и вообще всех баб.

– Я уже объяснял разницу между любовью и половой жизнью, – покачал головой Морозов. – Тут главное понимать, где высокие платонические чувства, а где низменные, так сказать, желания. К Алле у меня как раз первое, настоящее.

– Лучше бы молчал, – скривился Свечников. – Психология отношений – не твоя сильная сторона.

– Я вот поражаюсь тебе, Руслан Николаевич, – обратился Морозов к Свечникову. – Как всю жизнь можно с одной бабой жить?

– Люблю ее, видимо, – ответил Свечников. – У меня, Олег Викторович, эти две сферы жизни – платонические чувства и плотские желания – соединены. Да и Олеся моя – не баба, а женщина.

Морозов в ответ усмехнулся, хотел возразить, но Герман Константинович его перебил:

– Довольно обсуждать и женщин, и баб. На этой неделе произошло слияние International Media и Moscow Holidays Production – контрольный пакет акций перешел к Резникову.

– Это тот наш великий Гэтсби с интернет-банком, как его там, «Откровение»? – поинтересовался Морозов.

– «Вдохновение», – поправил Беляев. – Да, он.

– Хваткий юнец, – одобрительно покачал головой Свечников. – Далеко пойдет.

Официант принес заказ и, разлив по бокалам вино, удалился. На сцене зажегся свет, занавес поднялся, и на помост вышел пианист. Музыкант поклонился, и по ресторану полилась легкая мелодичная музыка.