Таксист из Forbes 10 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 7

— Хорошо, что ровно, — сказал я. — Пусть так и идёт.

— Ген. — Он не купился, я и не рассчитывал, наблюдательность у нас, видимо, фамильная, как нос. — Ты что-то знаешь. Я по паузе слышу.

Врать ему не хотелось, и я сказал ту часть, которую мог сказать.

— Ройтман звонил вчера. Орлов к нему приходил. Спрашивал про меня. Лично про меня — откуда взялся, на что живу. Ступино его там не интересовало.

В трубке стало тихо. Потом отец сказал, и голос у него сел на полтона:

— Он к тебе лезет через меня?

— Пока нет. Если бы лез через тебя, у тебя не было бы ровно. Он пошёл сам.

— Что ему от тебя нужно?

— Понять, кто я. — Я сказал это и услышал, как оно звучит. — Ему непонятно, откуда у таксиста хватка. Вот и копает.

— Гена. Если что — я рядом. У меня есть кому позвонить, ты знаешь. Я в этой отрасли тридцать лет, меня помнят.

— Знаю. Спасибо. Ты веди как ведёшь. Письма, сроки, всё на бумаге, никаких душевных звонков главному инженеру. Остальное моё.

— Моё, твоё. — Он вздохнул. — Ты приезжай на неделе. Просто так. Чаю выпьем.

— Приеду.

Я убрал телефон и посидел ещё. Солнце ушло за сосны, доски под мной начали остывать. Всё сходилось так аккуратно, что мне это не нравилось отдельной строкой. Ройтман сказал, куда Орлов смотрит. Отец подтвердил тишиной. Когда противник перестаёт стучать там, где ты ждёшь удара, хороших новостей в этом мало. Он ищет другую стену.

А другая стена — это я сам, с моим ноябрём, с бабушкой в Туле, с Лерой и с флешкой в сейфе у Ройтмана. Про это думать сейчас было нельзя. Лера вернётся через час, и человек с лицом после совещания ей дома ни к чему.

Остатки шашлыка стояли в холодильнике в двух контейнерах. Бёдра отдельно, рис с овощами отдельно, я их ещё вчера разложил, пока Ольга Николаевна пила чай и рассказывала про стояк. Духовку я поставил на сто двадцать, бёдра переложил в форму, накрыл фольгой. Греть курицу надо медленно, иначе она сохнет снаружи раньше, чем согреется внутри, и выходит подошва с запахом вчерашнего праздника.

Бутылка белого нашлась в шкафу под лестницей, я убрал её в холодильник, на дверцу. Достал два бокала. Посмотрел на них и подумал, что Лера вернётся после шести часов с матерью, и выдохнуть ей будет проще, если найдётся, на что опереться. Бокал для этого годится.

Барон пришёл с террасы, посмотрел на духовку и сел в метре от неё, как садится перед телевизором. Я дал ему кусочек бедра из контейнера, холодный, он проглотил его не жуя и посмотрел снова.

Стол я вытер, дошёл до террасы и вернулся. Без десяти восемь. Рейс в семь, из аэропорта час, если повезёт с Каширкой. Значит, скоро.

Барон услышал первым. Поднял голову с лап, ухо встало, и он гавкнул один раз, коротко, так он сообщает, что свои. Я вышел на крыльцо.

Ворота отъехали, фары вкатились во двор, и Лерина машина остановилась на своём месте. Мотор заглох, фары погасли, а дверь так и осталась закрытой.

Я дал ей полминуты, потом спустился и пошёл к машине. Барон обогнал меня, сунулся к водительской двери, встал на задние лапы и ткнулся носом в стекло. Лера сидела, положив обе руки на руль, и смотрела вперёд, на дом. Лицо у неё было пустое, доехала и дорогу не помнит.

Я открыл дверь. Она повернула голову, посмотрела на меня и ничего не сказала. Я тоже. Присел на корточки рядом с открытой дверью, чтобы быть на уровне её глаз, и положил руку ей на колено. Барон попытался влезть между нами, не влез, покрутился и сел рядом со мной. Интерфейс у меня стоял выключенный, и Леру я читал глазами, по старинке. Мне хватало. Плечи у неё были подняты до ушей, и она об этом, кажется, не знала.

Так мы сидели минуты две. Никто не говорил. Потом она отстегнула ремень, вышла, я выпрямился, и она прижалась ко мне всем телом, лбом в ключицу, и так стояла. Я обнял её и молчал, потому что она просила молчать ещё в пятницу, взглядом через крышу машины, и просьба эта, судя по всему, действовала до сих пор. Барон обошёл нас кругом, обнюхал её туфли, понял, что его тут не ждут, и отошёл к вольеру. Ушёл метров на двадцать, принялся за вечерний обход, и интерфейс у меня включился сам.

Серый туман стоял густой, без просветов, и на языке у меня лёг мокрый асфальт. Такой я видел у неё вчера после торгового центра, только вчера под туманом ещё держался янтарь. Сегодня янтарь ушёл на дно и лежал там тонкой плёнкой. А поверху, по серому, шла ржавая крошка, колючая, и направлена она была внутрь. На себя. Лера злилась на себя, и злость эта была старше сегодняшнего дня.

Барон вернулся, и интерфейс погас.

— Пойдём в дом, — сказал я ей в волосы. — Там курица.

Она кивнула в ключицу, не отрываясь.

Я посадил её на табурет у стола, достал форму из духовки, снял фольгу. Бёдра дошли как надо, сок на дне, корка целая. Рис высыпал на сковороду, добавил ложку воды, накрыл. Лера сидела, сложив руки на столе, и смотрела на меня.

— Налей вина, — сказала она.

Я достал бутылку с дверцы, открыл, налил ей на треть. Она посмотрела на треть и подвинула бокал ко мне. Я долил до половины. Она отпила сразу, два глотка, поставила бокал и подержала его за ножку.

Я налил себе, сел напротив и стал ждать. Рис на сковороде начал шипеть, я встал, выключил, вернулся. Она всё держала бокал за ножку.

— Она всю дорогу говорила, — сказала Лера. — Час. От ворот до паркинга. Голос ни разу не повысила. Я даже музыку не могла включить, она бы сказала: доченька, я с тобой разговариваю.

Она отпила ещё.

— Про тебя. Всё, что я ждала в пятницу и не дождалась. Она это приберегла для машины, когда ты не слышишь. — Лера провела пальцем по краю бокала, туда и обратно. — Смысл такой, что я себе не пару выбрала. У меня компания, склады, меня в Намангане по имени знают, а рядом со мной человек, у которого гаражи под Серпуховом. Она это слово три раза сказала. Гаражи. Каждый раз с паузой, чтобы я точно его услышала.

Голос у неё дрогнул на «гаражи», и она остановилась, посмотрела в вино.

— Я ей про плов, про то, как ты готовишь. Она мне на это — ну и нанимай повара, повар дешевле. — Лера усмехнулась одним углом рта, и усмешка вышла кривая. — Понимаешь, да? Она тебя в прислугу перевела между Подольском и Домодедово. Очень спокойно. Даже с сочувствием, вот это хуже всего, она же за меня переживает. А я сижу, руль держу и чувствую, что у меня щёки горят, как в школе, когда у доски стоишь и знаешь ответ, а сказать не можешь.

Я молчал. Сидел, держал бокал, не пил. Защищаться не было от чего, я и не собирался. Ольга Николаевна прочитала во мне то же, что сейчас читает Орлов, две колонки, до ноября и после, и ни одного объяснения между ними. Орлов на этом месте споткнулся о загадку. Она увидела неудачника, которого дочь собралась поднимать за свои деньги.

— А потом она слово сказала. — Лера подняла глаза. — Я его повторять не буду, ты и так понял какое. Про то, что у тебя уже всё было и всё сгорело. Что я тебя подбираю. Что хороший человек — это мало, в почти сорок надо по-другому считать. — Она сжала губы и выдохнула через нос. — Ген, я час это слушала. Шестьдесят минут, я на часы на приборке смотрела. Мне было так стыдно, что я тебя там не защищаю, что я даже на неё разозлиться не смогла. Всё на себя ушло. Прости меня.

Пальцы у меня на ножке бокала сжались сами, и я их разжал. Слово она и правда не повторила, зато я его услышал целиком, с материнской интонацией и с «доченькой» на месте. Лера её воспроизводила, не замечая. Годы тренировки.

— Я сказала: мама, хватит. — Она посмотрела на свою руку. — Один раз. А она ответила «ну, тебе виднее, доченька» и замолчала. До самого аэропорта. А на прощание, уже с чемоданом: ты подумай, Лерочка. Я ведь всё вижу.

Она допила бокал и подвинула его ко мне. Я долил.

— Я не из-за неё, Ген. — Голос пошёл вниз, к шёпоту. — То есть и из-за неё тоже. Я из-за того, что сидела и кивала. Мне тридцать семь. Я вполне состоявшаяся личность. А я час слушала, как моего мужчину называют неудачником, и молчала. Она же мама. — Она не договорила, махнула рукой и замолчала. В кухне стало слышно, как остывает духовка, пощёлкивая. Барон лежал у двери на террасу и смотрел на нас, морда на лапах. Я подвинул к ней тарелку с бедром, она на него посмотрела и не взяла.