Таксист из Forbes 10 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 1

Он кивнул, пододвинул клавиатуру и поднял на меня глаза.

— Слушаю.

Я рассказал. Про Семёна, который пришёл накануне до пожара. Про то, что он представился от Олега Константиновича и предложил продать гараж вместе с землёй. Про то, что я отказался, а он ушёл и ничего мне тогда не сказал такого, что можно было бы назвать угрозой. Про пожар через неделю. Про Лёху в подсобке. Говорил я спокойно, потому что готовился, и потому что вслух это оказалось легче, чем я думал по дороге. Следователь печатал, не глядя на клавиатуру, и время от времени глаза с монитора на меня.

— Про Семёна мы знаем, — сказал он, когда я дошёл до его отъезда. — Его визит зафиксирован, есть запись с камеры соседнего бокса. Дата совпадает с вашей. Что он говорил, мы, понятно, не слышали. Вы говорите, угроз тогда не было?

— Не было. Он предложил, я отказал, он сказал «подумайте» и уехал.

— Хорошо. Дальше.

И тут я понял, что ловить меня он не собирается. Ему было нужно, чтобы мои слова легли рядом с записью с камеры и с чем-то ещё, что уже лежало в этой папке. Захаров вчера сказал «ждали момент», и вот он, момент, на столе передо мной, с датой и пожелтевшим уголком.

Про похороны я рассказывал медленнее. Мужик в кожанке, в такой же как и Семён был. Но не Семён, другой, я его до того не видел и после не встречал. Подошёл, когда все уже расходились. Говорил намёками. Хороший человек погиб. Вдова молодая, ребёнок маленький, времена нехорошие. И потом: «Ты думай, что следакам писать. Думай». И ушёл.

— Дословно? — спросил следователь.

— Дословно вот это, последнее. Остальное по смыслу, я за каждое слово не поручусь.

— Прямых угроз он не высказывал?

— Прямых нет.

— Как вы его поняли?

— Я его понял так, что если я буду разговорчивым, проблемы будут не у меня. У Оли и у Тёмы.

Он печатал. Потом остановился и посмотрел на меня.

— То есть первоначальные показания вы дали не полностью?

— Да.

Одно слово, и вышло оно скверно. Так вообще выходит правда, когда прикрыться нечем. Я сидел на казённом стуле, и мне было стыдно и за него, за того Гену, и за себя, который полгода смотрел на него свысока. Следователь ничего не сказал. Впечатал мой ответ и пошёл дальше.

— Почему сейчас решили дополнить?

— Потому что теперь есть кому меня выслушать. Тогда не было.

Он на это кивнул, и по серому у него прошло короткое тёплое и погасло. Дальше пошли вопросы по мелочи. Во сколько приходил Семён. На какой машине, если видел. Был ли кто-то при разговоре. Кому я рассказывал о визите до пожара. Я отвечал, что помнил, а где не помнил, говорил «не помню», и он это тоже впечатывал, без раздражения.

— Ваш рассказ не первый кусок, который ложится в эту схему, — сказал он под конец, отправляя протокол на печать. — Я вам это говорю, чтобы вы не думали, будто говорили в пустоту. Прочитайте, подпишите каждую страницу, если всё верно.

Я прочитал. Всё было верно. Подписал. Почерк опять вышел Генин, и в этот раз меня это не царапнуло, скорее наоборот. Пусть будет его почерк. Он его заслужил.

Вышел я в половине третьего и постоял у крыльца, глядя на тополь через дорогу. Ждал внутри себя чего-нибудь — дрожи в руках, головной боли, отката. Ничего не было. Прошло, как проходит техосмотр. Приехал, сдал, забрал бумагу, уехал.

И вот от этого стало не по себе сильнее всего. Он тогда сидел в этом кабинете один, с обещанием молчать, купленным чужой безопасностью, и вокруг него не было никого. Сегодня я вышел из того же здания, а вокруг работали люди, у которых есть запись с камеры и папка с уголком, и Ройтман на телефоне, и Захаров в Подольске со своей ровной сталью. Дроздов, конечно, ходит где-то с наличными и выключенным телефоном, и посадить пока некого, Ройтман это сказал честно. Но бумаги подняли. Дело двигалось. Впервые за всё время оно двигалось само, без того, чтобы я толкал его обеими руками, и я стоял у крыльца и не мог решить, радоваться этому или считать.

Считать. Ещё одна галочка в ведомости Захарова, а ведомость он мне вчера показал, даже не открывая.

Ройтману я позвонил из машины. Сказал: всё прошло, подписал, Семён у них есть на записи. Он помолчал секунду и сказал «хорошо», и по этому «хорошо» стало ясно, что он тоже считает. Про Захарова я ему говорить не стал. Пока. То, что он обещал сказать, что скажет потом — он тоже не сказал.

Магазин был большой, у трассы, и я в нём был вчера, и охранник у входа меня, кажется, узнал. Фарш взял говяжий со свининой, пополам, на развес, чтобы видеть, что кладут. Картошки два кило для пюре. Молоко. Масло дома лежит, не брал. Хлеб нужен был и в котлеты, и на стол, взял два. Яйца у нас были. К чаю подумал и взял разных пряников, баранок и печенье, потому что торты Ольга Николаевна, судя по описанию, есть не станет, а пряник, может, и съест, если сочтёт его правильным.

Стоял в очереди с фаршем в корзине и улыбался. Час назад я объяснял следователю, почему смолчал в деле о гибели человека. Теперь выбирал картошку. Масштаб у этой жизни меняется каждые полчаса, и я, похоже, притерпелся.

Домой я приехал без пяти шесть. На крыльце разминулся с горничной, она уже уходила, с сумкой через плечо, и сказала: «Добрый вечер, Геннадий Дмитриевич, всё убрано, полы, окна тоже». Я поблагодарил. Лера, значит, вызвала её отдельно, на пятницу, ещё вчера, и мне об этом забыла сказать. Молодец. Дом внутри блестел ровно настолько, чтобы не выглядеть музеем. Подушки «пёстрые» лежали на диване. Миска Барона стояла на кухне, где стоит всегда. Я на неё посмотрел и оставил как есть.

Барон пошёл за мной, лёг у стола, на своём месте, откуда видно плиту. Пахло от него по-прежнему морем.

Картошку почистил первой, ей вариться дольше всего. Восемь крупных клубней, разрезал пополам, залил холодной водой, посолил, поставил на сильный огонь. Пока грелась, занялся фаршем. Два ломтя хлеба без корки замочил в молоке, дал разбухнуть и отжал. Фарш вывалил в миску, добавил яйцо, хлеб, мелко резаный лук, соль, перец из мельницы. Мешал руками, ложкой это не мешается, и мешал долго, пока масса не стала однородной и не начала липнуть к ладоням. Котлеты лепил мокрыми руками, чтобы фарш не приставал к ладоням. Вышло двенадцать штук, ровных и чуть приплюснутых, последняя мельче остальных, потому что фарша на неё не хватило. На сковороду с маслом, на сильный огонь, пока не схватятся коркой, потом убавить и под крышку. Кухня наполнилась запахом, от которого любое жильё превращается в дом, и я поймал себя на том, что стою с лопаткой посреди кухни и слушаю, как шипит. У бабушки в Дубках шипело так же.

Картошка тем временем сварилась, слил, бросил масла, помял. Попробовал с краю ложки и понял, что соли мало, добавил щепоть и попробовал снова. Вот теперь нормально. Даже, я бы сказал, хорошо.

Котлеты к этому времени тоже приготовились. Времени оставалось много, и я вымыл миску из-под фарша, протёр стол и подумал, что ужин получится домашний и даже семейный.

В начале восьмого пришло сообщение. «Забрала. Едем». Два слова и точка. Ни «всё нормально», ни смайлика.

Я посмотрел на эти два слова дольше, чем они того стоили, и убрал телефон. Стол накрывать не стал, пусть Лера решает, где кого сажать, я тут не советчик. Огурцы из Дубков порезал в миску. Хлеб. Достал тарелки, поставил стопкой у плиты. Барон следил за каждым моим движением, и в какой-то момент я сел рядом с ним на пол, спиной к шкафу, и посидел так, а он положил морду мне на колено.

Из аэропорта ехать час, если без пробок, а в пятницу вечером без пробок не бывает. Я ждал к девяти. Без четверти девять Барон поднял голову. Уши встали. Он посмотрел на дверь и гавкнул один раз, коротко, без злобы. Так он предупреждает, что кто-то подъехал, и второй раз не повторяет, раз мы уже поняли.