Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум - Страница 18

Потом два слова про лифт, который держится. Потом, вскользь, между лифтом и границей кадра: Сим спрашивал, как ты. Я сказала, работает. Он сказал, правильно.

И в самом конце, как всегда: «Работай, сынок». И полсекунды в объектив, тот самый незадокументированный груз, который она весь сеанс везет последним рейсом.

Отвечал я в тот же вечер, по правилу, которое тогда еще не было правилом, а было просто привычкой: сразу.

Первый дубль вышел длинный и кривой. Я рассказал про год, который закрыт, и про то, что закрыт он без хвостов, и запнулся, потому что чуть не начал объяснять, почему для меня это не достижение, а условие, а объяснять это значило рассказывать про квоту больше, чем ей нужно слышать. Я сказал про часы, что их стало тридцать четыре, и что если мерить нашей семейной мерой, то это как выдать за год норму воды на четыре семьи, и опять запнулся, потому что цифра сто сорок один стояла рядом невысказанная, а о грузе докладывают, когда он закреплен. Я поздравил Сима так, как поздравляют через третьи руки, неловко. Я сказал, что летом буду на перегонах, что это хорошие деньги и хорошие часы, и не сказал, что это значит, что я опять не приеду, потому что это она умела считать сама, быстрее меня. В конце я помолчал в камеру секунды полторы, что в пересчете на слова было бы длинно, и сказал: работаю, мам. Все.

Я посмотрел на этот дубль и увидел все, что в нем не так: паузы не по делу, порядок новостей случайный, шутка про ведра не дожата, окончание смазано. И я сделал то, чего не делал никогда: записал второй дубль, набело. В ремонте у этого есть название: вскрыть узел, который работает. Чем это кончается, я знал по чужим узлам, и все равно вскрыл.

Второй вышел правильный. Новости по порядку убывания важности, часы с пояснением, поздравление Симу отдельной фразой, как положено, ровная скорость, ровный голос, конец без паузы. Грамотный доклад сына матери за отчетный период. Я прослушал оба подряд, и стало слышно то, что не измеряется: в первом дубле я разговаривал с ней, а во втором докладывал о разговоре. Первый был живой и сбивчивый. Второй был ровный и мертвый, как акт сверки: все сходится, ничего не происходит.

Палец висел над клавишей отправки дольше, чем занимает сама отправка, раз в двадцать. Я сидел в нычке, палубой выше шли по своим делам чьи-то шаги, и я держал на двух экранах два варианта себя и выбирал, какого из них отправить домой. За стеной остывал длинный день, где-то по кампусу разъезжался мой год, а я сидел и смотрел на два окна с одинаковой длительностью и разным весом.

Отправил первый. Сбивчивый. Второй стер, не прослушивая еще раз, потому что второе прослушивание было бы торгом.

А вечером, уже в темноте, когда кубрик дышал по-летнему, вполсилы, я сформулировал это в нычке вслух, для протокола, потому что вещи, которые не сформулированы, не защищены:

— Правило. Отправляй не перечитывая. Перечитывание это коррозия.

Мири молчала секунды полторы, что по ее меркам вечность.

— Внесено, — сказала она.

И все. Ни поправки, ни уточняющего вопроса, ни предложения собрать статистику по дублям за два года. Я подождал еще немного, как ждут вторую половину фразы, и не дождался. За два года это был первый случай, когда она вносила мое правило в протокол без единого замечания, и тишина эта весила больше любой ее рецензии. Я не стал спрашивать почему. Есть разделы, в которые не заглядывают из уважения.

Часы я сводил в четверг, в последнюю ночь перед разъездом, при лампе.

Летная книжка показывала тридцать один и две десятых. Последняя страница тетради показывала тридцать четыре ровно, потому что тетрадь считала все, включая два свежих перегона Румба, которым еще только предстояло стать выпиской. Книжка и тетрадь, сошедшиеся весной в одну цифру, уже снова разъезжались, как разъезжаются два хронометра, из которых один твой, и я смотрел на это расхождение без тревоги: механизм пересчета у меня теперь был, параграф знал свое дело.

Но сводил я в ту ночь не графы. Я сводил происхождение.

Если бы я весь год простоял в общей очереди, как положено, как стоял поток: получил свои штатные летные дни, отдал погоде ее долю, отдал войне ее долю, не подал ни одной заявки с вечера, не пристегнулся ни разу к чужому пустому борту и не услышал ни разу из репродуктора «кадет, зайди», то на счетчике у меня сейчас стояло бы четырнадцать. Шесть входных плюс восемь честных средних, ровно столько, сколько стояло у половины потока, и это не позор, это обычный недобор против восемнадцати по норме.

У меня стояло тридцать четыре. Разницу, двадцать часов, я вынул из года по частям: подменами, перегонами, заявками, поданными за час до открытия, чтением приложений, которые дочитывают полтора человека на заведение, и стоянием у доски в те минуты, когда все остальные стояли в других местах. Двадцать часов. Ни одного украденного. Все до единого выторгованы, у каждого есть бумага, подпись или запись в серой тетради, каждый может предъявить происхождение, как груз предъявляет накладную.

Я записал под сведением: «34. Из них 20 обходных. Кража: 0. Торг: 20». Подумал и добавить ничего не добавил, потому что цифры такого качества в комментариях не нуждаются.

— Зафиксировано, — сказала Мири из наушника. — Двадцать четыре и одна десятая процента цели. Кривая перестала гнуться не туда. Раздел методик пополнен: способ добычи часов признан воспроизводимым и масштабируемым. Раздел прогнозов просил передать, что воздерживается.

— С каких пор он у тебя вежливый.

— С тех пор, как дважды уволен. Испытательный срок дисциплинирует.

Я сидел над тетрадью еще какое-то время, уже не считая. Сто сорок один минус тридцать четыре давало сто семь, и это была цифра не на один год, и я знал, что по учебной норме ее не собрать никогда, хоть выторгуй все подмены кампуса. Собрать ее можно было только там, где часы не выдают, а зарабатывают. Лето стояло за дверью, как стоит под погрузкой борт: уже заправленный, уже с накладной, ждущий только подписи.

Под сведением я дописал срок. В голове он стоял с той осени, когда я обвел число, а на бумагу я его ни разу не ставил: к началу четвертого курса. Два лета и один курс. Груз без срока доставки у нас на Целине называли хранением, а хранить эту цифру я не собирался.

— Лето, — сказал я. — Перегоны. План есть?

— План: часы. Уточнение плана: часы, — сказала Мири. — Раздел методик докладывает, что более детальное планирование при таком количестве неизвестных является формой самообмана. Мое участие в перегонах: телеметрия постфактум, наблюдение, молчание по правилу. Занесено. Без примечаний.

Примечание в этой фразе было, и весило оно немало, но правило есть правило, и завела его не она.

Утром кубрик разъезжался. Марк уезжал дневным бортом, с чемоданом, в котором, я подозреваю, лежал план на лето с разбивкой по неделям. Дэйв уезжал вечерним и с утра занимался главным: составлял документ.

Документ назывался «Порядок обращения с лампой кадета Форка на летний период» и был написан его мелким опрятным почерком на листе, вырванном из параллельного конспекта. Пунктов было три. Первый: лампу не трогать. Второй: если тронули, признаться письменно, форма произвольная. Третий: почему нельзя, объяснит Форк осенью. Ниже стояла подпись Дэйва, маленькая и ответственная, а еще ниже Марк, которому до борта не хватило времени на десятый пункт, заверил документ строкой «принято на хранение» и подшил его в кассовую книгу, к протоколам ревизии.

Меня, заметьте, не спросил никто. Я в документе не упоминался вовсе, если не считать названия. Лампа проходила по бумаге как самостоятельное лицо, со своими правами, своим летним распорядком и своим представителем в моем лице, о чем представителя известить забыли. Я прочитал, вернул лист Марку и сказал, что возражений не имею. Возражения против завещания Дэйва мог бы иметь только человек с сердцем из нержавейки, а нержавейку, как нас учили, в ответственных узлах не применяют: хрупкая на морозе.