Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум - Страница 15

Кассель прочел выписку. Потом параграф. Потом еще раз выписку, причем вторым чтением он проверял уже не содержание, а подлинность печати, и по глазам было видно, что печать он опознал, с этим доком он взаимодействовал, когда я еще не родился. Лицо его при этом совершало работу, которую я записал в тетрадь, потому что формулировка пришла сразу: это было лицо человека, у которого из методики выламывают кирпичи, а методика несущая.

— Доковый буксир, — сказал он наконец. — Без теории, без разбора, без инструктора. Я допускаю, кадет, что эти минуты чего-то стоят, но чего именно, мне узнать неоткуда: разбора нет, инструктора нет, поправить вас было некому. Жить с ними можно. Летать, посмотрим.

— Регламент допускает, господин майор.

— Регламент допускает. — Он взял ручку. — Регламент я уважаю больше, чем собственную методику, и это единственное, что нас с вами пока объединяет. Книжку.

И вписал. Три часа три десятых, с основанием, номером выписки и своей подписью, поставленной с таким нажимом, что цифры было слышно. Книжку я забрал двумя руками, как забирают миску, налитую до края, и открывать не стал.

А потом он сделал то, чего я в тот день не понял и запомнил только из-за руки. Кассель отложил ручку, которой подписывал казенное, достал из ящика карандаш и обыкновенную тетрадь в коленкоре, открыл ее ближе к началу и записал туда что-то в одну строку, коротко, глядя не на меня, а на дату в углу выписки. Тетрадь была не журналом: журнал у него лежал на кафедре, я знал его в лицо. Эта жила в столе.

Записывать в личную тетрадь номер чужой выписки незачем никому, у кого нет по этой выписке собственного интереса. Я отметил движение, отнес его в папку «непереведенное», к жестам Варги, и закрыл за собой дверь. Папка в тот год пополнялась редко, а расходовалась еще реже, и я не подозревал, что по этой единице хранения расчет придет раньше, чем по всем остальным.

Книжку я донес до лестничной площадки так же, двумя руками, и только там открыл. Строчка стояла на месте, продавленная его нажимом чуть не насквозь, и у меня отпустило плечи, которые, оказывается, всю весну держались на палец выше положенного.

Вечером в нычке напарница провела по этому поводу собственное мероприятие, о котором доложу дословно, потому что она готовилась.

— У вас квартал ревизий, — сказала она. — Присоединяюсь к практике. Провожу ревизию разделов. Разделы пересчитаны, остатки сверены. По итогам ревизии раздел прогнозов восстановлен в должности. С испытательным сроком.

— За какие заслуги?

— Первый прогноз восстановленного раздела: к концу весны у тебя будет двадцать восемь часов ровно. Прогноз объявляется сбывшимся. Обрати внимание на методику: раздел предусмотрительно дождался выполнения прогноза и только потом его огласил. Раздел учится. У лучших.

— Это у кого же?

— Ответ занесен в закрытую часть протокола, — сказала напарница, и я готов был поклясться, что где-то в ее тракте, не приспособленном для усмешек, опять что-то шевельнулось.

Двадцать восемь ровно, это была правда: штатные четыре и одна, подменные две и восемь, доковые, теперь уже законные, три и три к семнадцати и восьми книжечным, без единого тетрадного хвоста, я сводил этот баланс при ней и вслух. Она, кстати, ровному числу не поверила, о чем сообщила отдельной строкой: ровные числа в отчетности означают либо честность, либо округление, проверила, честность, отмечено как аномалия. Двадцать восемь из ста сорока одного. Пятая часть пути, если считать по-имперски, и первая передышка на графике, если считать по-моему: кривая, которая зимой гнулась не туда, весной выправилась.

Для полноты квартальной отчетности доложу и деньги, раз уж выдалась ревизионная глава. Весна съела свое: буфер напарнице за третий месяц, три сорок, взносы в кассу, расходники, к которым добавилась новая статья «сырье и уважение к оборудованию», и мелочи, которые по отдельности не стоят строки, а вместе стоят обеда. На руках к концу весны оставалось девятнадцать девяносто. Симметрию этой суммы с теми тридцатью девятью девяноста, которые летом значились у меня и в удержаниях, и в получке, я заметил, отметил и толковать не стал. Совпадения любят, когда их не трогают: тронешь, начнут сбываться.

Про бумажную школу этой весны скажу коротко, но скажу, потому что весной она перестала быть набором приемов и начала становиться зрением.

Тыловой подполковник на факультативе, обнаружив, что слушатель у него теперь постоянный, перешел со мной на материал, которого в программе не было: приносил бланки. Старые, времен еще той войны, и новые, и я раскладывал их на столе, как когда-то раскладывал в яме серии корпусов, и видел то же самое: поколения. У бланков есть поколения, как у машин: по шрифту читается эпоха, по ширине полей читается страх составителя, по количеству виз читается, кого в тот год боялись больше, интенданта или трибунала. Подполковник смотрел, как я это делаю, и однажды сказал без перехода: вы читаете документ, как разведчик читает местность, кадет, вам надо в штаб. Я ответил, что мне надо в небо, и он вздохнул, как вздыхает каптенармус над моей паяльной лампой: с уважением к неисправимому.

Пользу это зрение приносило уже сейчас. Заявления я теперь строил, как строят опоры: широко в основании, с опорой на три регламента сразу, и узко в вершине, одна просьба, точная, как размер под резьбу. Такие заявления не отклоняют. Их не за что ухватить.

Еще из весенней хроники: Варга. На плацу с первогодками он этой весной работал много, я проходил мимо по четвергам, к тыловому подполковнику, и однажды видел, как он остановил движение шеренги одним жестом, которого я не знаю. Ладонь плашмя, короткое движение вниз и в сторону, как будто он прижимал этим жестом что-то к земле, чтобы не взлетело. Шеренга сделала одновременно два разных действия, и оба, судя по лицу Варги, были неправильные. Жест ушел ко мне в папку «Варга, непереведенное», единица хранения такая-то. Папка пополняется медленно, но не обесценивается: все, что я в ней держу, рано или поздно оказывается осмысленным, такой у нее послужной список.

И раз пошла инвентаризация весны, доложу заодно про хор, чтобы закрыть факультативную тему сезона. В конце весны студия выступала на смотре самодеятельности гарнизона.

Смотр давали на плацу. Ангарную палубу на вечер заставили скамьями и табуретами со всех этажей, сцену сколотили из транспортных поддонов у створов, а кулисы повесили из старого брезента на тросах, и брезент этот пах так, как пахнет всякий брезент, который полжизни укрывал борта и вдруг вышел в люди. Народу набилось столько, что вентиляция, рассчитанная на строй, сдалась еще до начала и дальше только делала вид. Весь гарнизон, кто не стоял на вахте, пришел в парадном, а парадное у нас шьют на среднего кадета, которого никто никогда живьем не видел, поэтому тесно было всем, и каждому в своем месте. Я сидел между Дэйвом и Марком, воротник держал меня за горло, как держит хомут шланг, и пот катился по спине ровно, по расписанию, как конденсат по холодной трубе.

Открывали навигаторы. Вышли гурьбой, с казенными ложками вместо инструмента, и спели частушки про коменданта: как он всю зиму ходит по этажам носом вперед, ищет, где пекут блины, а находит только собственный одеколон. Палуба смеялась так, как смеются при начальстве: в рукава, в воротники, в спину переднего ряда, и над скамьями стоял сдавленный гул, как над котлом под крышкой. Комендант сидел в третьем ряду, прямой, как флагшток, и держал лицо так, что я залюбовался: ни одна мышца не дрогнула, только уши медленно наливались цветом, от мочек кверху, как столбик в термометре. Дэйв, которого эти частушки касались лично, засмеялся таким басом, что впереди обернулись посмотреть, не завели ли на палубе компрессор. Я прикусил щеку изнутри и дальше смотрел только на поддоны: с комендантом мне было еще жить.

Потом вышел техник со второго ангара, дядька в парадном, которое на нем все равно смотрелось рабочим, с пилой, какой в ангаре пилят поддоны, и со смычком. Народ хмыкнул: пилу у нас знают как инструмент, а не как голос. Он зажал рукоять коленями, выгнул полотно ладонью, повел смычком, и пила запела. Тонко, с дрожью, как поет вентилятор на последнем ресурсе, только жалобнее и красивее, и выводила она что-то такое, от чего у меня, человека без слуха, защипало в носу. Марк до этого считал номера на пальцах, загибал по одному и шевелил губами, как считают петли на вязанье. На пиле он замер с загнутыми пальцами и так и просидел до конца номера, забыв их разогнуть. Когда пила смолкла, Дэйв хлопал так, что с передней скамьи обернулись уже всей скамьей, а Марк посмотрел на свою руку, как на чужую, и честно признался мне шепотом, что сбился и не помнит, какой это был номер, и вид у него при этом был такой, будто нашел у себя в кармане ключ от незнакомой двери.