Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум - Страница 1

Сорок два наряда я отработал за половину каникул, и рассказывать о них подробно не буду, потому что сам помню их одной строкой, как помнят перегон без происшествий. Строка первая: два наряда через день, по графику, без замечаний. Строка вторая: ладони под кожаными перчатками зажили до состояния «чешется», что по медицинской шкале означает «живи». Строка третья: дым в легких, по формулировке медотсека, «в допуске», и я эту формулировку полюбил, потому что она годится для всего в моей жизни. Роджер Форк, шестнадцать лет, кадет второго курса с осени, содержание дыма в допуске. Хоть на бланк вместо фотографии.

Наряды кончились в четверг, в одиннадцать сорок, когда дежурный по курсу расписался в моем графике последний раз и посмотрел на меня с сомнением, как смотрят на прибор, доработавший ресурс и не сгоревший: то ли списывать, то ли перепроверить методику.

— Свободен, Форк. До начала года. Целиком.

Слово «свободен» я нес через плац осторожно, как несут полную канистру: расплескать жалко, а куда ставить, непонятно. Свободного времени в количестве пяти недель у меня не было ни разу в жизни. На Целине каникул не существовало как явления: там было лето, а лето, это когда те же ямы, только жарче. Съездить туда, между прочим, никто не запрещал: выезд в каникулы кадету положен, а дороги отсюда неделя в железном ящике, так что в пять недель поездка укладывалась дважды. Билет до Целины стоил пятьдесят пять; на руках у меня было семьдесят сотых. Эту разницу я носил с собой всю неделю, как камешек в кармане: весу никакого, а рука то и дело находит. На первом курсе каникулы я провел в нарядах по собственной глупости, о которой не жалею. И вот теперь Империя выдала мне пять недель, не приложив к ним ни инструкции, ни ведомости.

Кампус к тому времени опустел до звона. Академия без кадетов, это отдельное сооружение, и устроено оно неожиданно честно: сразу видно, что здесь несущее, а что навесное. Несущим оказались стены, интенданты и расписание продувки магистралей. Навесным, как выяснилось, были мы. Четыре тысячи человек вынули, а здание стоит, гудит вентиляцией и даже как будто дышит ровнее. Я шел по главному коридору учебного корпуса и слышал собственные подошвы, обе, каждую отдельно. За год я в этом коридоре ни разу не слышал даже собственных мыслей.

Эхо в столовой было такое, что ложка о поднос звучала, как рында. Дед стоял за раздачей, один на весь зал, и по инерции готовил на девятерых: столько нас, оставшихся при кампусе, значилось у него в ведомости довольствия. Кормил он троих, потому что двое суточных с поста питались по своему графику, а четверо приписанных к дальнему ангару предпочитали сухпай и одиночество. Арифметика его не смущала.

— Добавку, — сказал Дед, не спрашивая, а констатируя, и положил мне вторую порцию раньше, чем я донес поднос до весов. — У меня баланс. Девять довольствующихся. Или ты ешь за троих, или я списываю продукт, а списывать продукт я не буду, я не для того войну прожил.

— Какую войну? — спросил я. Спросил зря.

— Любую, — сказал Дед и посмотрел сквозь меня на что-то свое, конкордатское. — Ешь.

Я ел за троих и слушал зал. Пустой зал столовой звучит низко, как трюм на стоянке, и в этом звуке хорошо думается. Думал я о том, что пять недель, это не свобода, а ресурс, и ресурс скоропортящийся. А любой ресурс, если его не оприходовать, оприходует кто-нибудь другой.

К вечеру того же четверга я сидел в нычке, при задраенном люке и включенной Мири, моей напарнице из питбоя, и читал доковый регламент кампуса. Не потому, что подозревал в нем сокровища. Просто за год в Академии я вывел для себя правило, надежное, как резьба на старой гайке: в Империи все интересное написано в приложениях, а приложения не читает никто, кроме составителя, и то не факт.

Приложение четыре к регламенту порта кампуса называлось «О привлечении личного состава к работам в межнавигационный период» и было составлено человеком, который очень не хотел, чтобы его дочитали. Я дочитал. В параграфе одиннадцать, между пунктом о страховании и пунктом о недопустимости чего-то там, лежала формулировка «работы по согласованию с диспетчерской службой дока, с оплатой по ставке вспомогательного состава». Ставку я нашел в таблице через два приложения оттуда: два кредита восемьдесят пять сотых в час.

Два восемьдесят пять. Я посмотрел на эту цифру так, как на Целине смотрели на прогноз без пылевых: не веря, но уже собираясь.

— Зафиксируй, — сказал я в наушник. — Ставка вспомогательного состава, два восемьдесят пять в час. Доки кампуса. Работы по согласованию.

— Зафиксировано, — отозвалась напарница из питбоя, и в голосе ее было ровно то выражение, с каким Марк проверял мои черновики. — Уточнение: последние сорок два дня зафиксированы как «отдых» в значении, которое отсутствует в моих словарях. Запрошено определение слова «каникулы». Источники противоречат друг другу. Твоя версия?

— На Целине их не было. Тут, как я понял, те же ямы, только копаешь на себя, без графика.

— Внесено. Рядом с твоим определением слова «сон». Раздел у вас теперь общий: «понятия декоративные».

Тут придется сказать одну вещь про географию, потому что без нее дальше не сойдется ни одна цифра.

Доки порта кампуса лежат не на станции. Станция висит, доки стоят: внизу, на той самой планете, вокруг которой нас всех и повесили, голубой, в разводах, на которую я год смотрел из обзорного купола, как смотрят в витрину. Причина не в красоте, причина в арифметике. Держать годовую комплектацию наверху, значит платить за каждую тонну дважды: сперва за подъем, потом за место. Все, чему не нужен вакуум, лежит внизу; учебные борта, которым нужна полоса, стоят там же, потому что полоса по всем графам дешевле причала. Наверху учатся, спят, ходят строем и получают наряды. Внизу работают. Солнце у двух половин одно на двоих и встает по одному расписанию, а вот погода вся внизу: дождь, ветер, пыль и прочие бесплатные приложения к полосе наверх не поднимаются, их не пропускает вакуум. Между двумя этими половинами моей жизни было сорок минут, и назывались они развозка.

Развозка, это рейсовый грузовой челнок порта: три борта в сутки, два утром и последний вечером, поэзии в конструкции не предусмотрено. Первый уходил в пять сорок. В пять двадцать я стоял у грузового шлюза с заявлением в кармане, и борттехник развозки оглядел меня, как оглядывают груз, который пришел сам.

— Кадет, — сказал он. — Вес.

— Не считал.

Он посмотрел не в ведомость, а в меня, одним взглядом, от ботинок до макушки, и вписал цифру сам.

— Шестьдесят с мелочью. Садись к ящикам, у меня недогруз.

Наверху я числился переменным личным составом. Внизу, как выяснилось, я числился позицией в центровке, и это была самая честная запись обо мне за весь год.

Окон в грузовом отсеке не бывает, поэтому дорогу вниз я слушал. Слушать было что: сход с орбиты, разворот, длинное торможение, на котором обшивка начинает работать и сообщает об этом ровным низким гулом, на два тона ниже моего порога тревоги. Вес возвращался не сразу и не весь: сначала пришла половина, потом остальное, и на последних минутах ящики за моей спиной сели плотнее, каждый на свое место, как садится все, чему наконец дали настоящую тяжесть.

— До посадки восемь минут по расписанию, — доложила напарница в ухо. — Отмечаю: перемещение вниз, сорок минут, ноль сотых. Первая бесплатная статья в твоем бюджете за весь период наблюдения.

— Пользуйся, пока дают.

— Пользуюсь.

Створ открыли в двадцать минут седьмого, и на меня вошел воздух.

Год я прожил там, где воздух это изделие: у него есть паспорт, регламент продувки и один запах на все палубы. Этот воздух про себя ничего не сообщал. Он просто шел через створ, теплый, пыльный, с горчинкой сухой травы, и приносил сведения, которых не выдает ни один регламент: что ночью было холодно, что к полудню будет жарко и что ветер работает с той стороны, откуда пахнет полосой.