Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 2

Следом за ним водитель внёс в холл плоский ящик-холодильник на защёлках и поставил у стены.

— Покажу, — сказал я. — Там немного.

— Посмотрим, — ответил Сенклер. — Вы дома готовите?

— Дома у меня готовит повар, с характером, — честно сказал я. — Меня к плите подпускают по праздникам и под надзором. Я в основном ем и хвалю, у меня это хорошо получается.

— Тогда откуда мохнач? — спросил он.

— От анатомии, — сказал я. — Я сорок минут смотрел на срез и думал, как бы я это шил. Потом сообразил, что шить не надо, надо наоборот.

Он выслушал это без улыбки, но кивнул.

Гольдман стоял между нами с листом в руке. Лист он так и не развернул. Четырнадцать ноль пять на его часах уже миновало, и двадцать пять минут разговора ни о чём только что отменили, вместе с коньяком из позапрошлого сезона. Лицо у него на короткое время изменилось. Я видел, как он это проглотил. Он сложил лист ещё раз пополам, убрал в карман брюк, и на лицо вернулась улыбка, почти такая же широкая, как на турнире.

— Что ж, — сказал Гольдман. — Прошу на кухню.

В субботу Паскаль заступил на пост в восемь пятьдесят, за десять минут до открытия. Комендант занёс это в протокол, поскольку вслух при людях сова не разговаривает, а люди к этому часу уже были на местах.

Пост у хамелеона был подвижный. Он лежал на потолке над стойкой, взяв цвет побелки вместе с жёлтым пятном от прошлогодней протечки, и перебирался следом за Смолиной, из приёмной в первую смотровую, оттуда в коридор и обратно. Ходил он по потолку медленно, переставляя по одной лапе, и дважды за утро прошёл прямо над головой Любови Степановны. Она оба раза подняла глаза, ничего не увидела и на всякий случай помолилась местным богам в монитор.

Феликс сидел на жерди в приёмной и был обычной совой. Обычная моргает раз в полминуты, поворачивает голову на хлопок двери и ничего не думает о клиентах. Последний пункт давался коменданту тяжелее всего. В десять двадцать женщина в шубе сообщила очереди, что её шпиц не переносит слова «нельзя», и комендант составил по этому поводу речь на четыре минуты. Речь осталась в нём. Он моргнул и отвернулся к окну.

В одиннадцать пришёл хорёк.

Принёс его тот же молодой человек в дорогой куртке, Паскаль отметил перемену, неделю назад он нёс переноску одной рукой на отлёте, а сегодня держал обеими и прижимал к животу.

Смолина приняла их в смотровой. Паскаль устроился над лампой и приготовился наблюдать.

Подозрительного не было. Она вымыла руки по локоть, дала зверю обнюхать пальцы. Шов осмотрела под лампой, прошла его подушечкой пальца от первого узла до седьмого и надавила по краям. Хорёк терпел, потом ему надоело, он вывернулся и полез к ней в рукав.

— Сидеть, — сказала Смолина и вернула его на клеёнку. — Задние лапы он даёт ровно?

— Даёт, — заторопился хозяин. — Он по клетке ходит нормально, только я ему полку убрал, как вы говорили. Ну, как доктор говорил. Он первые три дня злился и спал в миске.

— В миске можно, — сказала она. — Прыгал?

— Один раз с дивана, я не уследил. Сантиметров сорок. Я потом весь вечер на него смотрел, вроде ничего.

Смолина ещё раз, уже медленнее, прошла пальцами по пояснице зверя. Хорёк воспользовался паузой и вцепился зубами в завязку её халата.

— Диван закройте или зверя на диван не пускайте, — сказала она. — Ему ещё неделю нельзя. Кольца?

— Выбросил, все пять.

Она поставила хорька на задние лапы, молоточком с обеих сторон проверила рефлексы, провела ладонью вдоль хребта, задержавшись над местом операции. Лицо у неё при этом было такое же, с каким она читает карту. Потом она села и записала всё в шесть коротких пунктов, назначила снятие швов на среду.

Хамелеон над лампой зевнул. За двадцать минут старший врач обошлась без единого лишнего движения и без единой ошибки, смотреть на это было скучно. Он стал думать про эклер. Эклер полагался ему в понедельник, а поклялся он именно им, и если сегодняшняя разведка чем-нибудь нарушит условия коменданта, понедельник наступит без эклера. Эта мысль помогала ему лежать смирно.

Дальше пошла обычная суббота. Денисов принимал кошку с мутным глазом, потом терьера на прививку. Ксюша пронесла по коридору стопку пелёнок и уронила верхнюю половину у двери стационара. Саня поднял пелёнки раньше, чем она успела нагнуться, оба сделали вид, что ничего не произошло.

В перерыве Смолина ела бутерброд у окна в ординаторской. Телефон лежал рядом с ней на подоконнике экраном вниз, как и всю прошлую неделю. За десять минут она перевернула его один раз, прочитала что-то, не меняясь в лице, и положила обратно тем же порядком. Паскаль экрана не увидел, она держала телефон к себе, под углом. Без пяти два она вышла в коридор и остановила Денисова у второй смотровой.

— Кирилл, у меня голова раскалывается, — сказала Смолина. — С утра началось, думала, разойдётся. Заберёшь мои записи после обеда? Там немного, и тяжёлых нет, я смотрела.

Денисов ответил не сразу. Он внимательно посмотрел на неё.

— Таблетку дать? — спросил Денисов. — У меня в столе лежит, хорошая.

— Я выпила. Не берёт.

— Давление мерили? — спросил он.

— Кирилл, я врач, — сказала она. — Мне надо лечь в тёмной комнате, и всё пройдёт. Я бы не просила.

— Хорошо, Екатерина Андреевна, — он кивнул. — Идите, я заберу. Поправляйтесь.

Она ушла одеваться в ординаторскую. Денисов постоял в коридоре, потом зашёл в смотровую, прикрыл дверь и достал телефон. Паскаль успел перебраться к нему, текст прочитал целиком, потому что второй врач, в отличие от старшего, экрана ни от кого не прятал.

«Михаил Алексеевич, Смолина ушла в два. Сказала, болит голова. Утром приняла хорька, всё чисто, шов хороший. Я ей не верю. Ее записи взял себе».

Сообщение ушло. Паскаль подождал, пока Денисов уберёт телефон, две галочки под текстом так и остались серыми.

Смолина вышла в приёмную уже в куртке, с сумкой через плечо.

— Спасибо, Кирилл, — сказала она Денисову. — Я отработаю.

— Та идите уже, Екатерина Андреевна, — Любовь Степановна замахала на неё обеими руками. — Шо ж вы с больной головой на ногах полдня, надо было с утра сказать. Ото ляжете, шторы закроете и никаких телефонов. До понедельника.

— Это ретроградный эфир, — авторитетно вставила Ксюша из-за стойки. — У меня тоже с утра всё из рук валится.

— У тебя оно с рождения валится, — заметил Саня и придержал Смолиной дверь.

Она попрощалась со всеми коротким кивком, и вышла на крыльцо.

Паскаль понял, что вот он, случай. В клинике старший врач моет руки и пишет карты, и высмотреть тут нечего, он убедился в этом за пять часов на потолке. Всё, что она прячет, начинается за этой дверью. Он повернул один глаз к жерди.

Комендант смотрел на него. Люди у стойки были заняты, Люба искала в записи фамилии на перенос, Ксюша спорила с Саней. Условия разведки оба помнили дословно, повторять их было незачем. Контакт с наблюдаемой исключён, имущества её не касаться. Доклад идёт только коменданту.

Феликс едва заметно кивнул.

Хамелеон ушёл под маскировку одной волной, от головы к хвосту, и над стойкой осталась одна побелка с жёлтым пятном. Створка окна в приёмной с утра стояла на проветривании. Занавеска на ней качнулась, и Феликс медленно, как положено обычной сове, отвернулся в другую сторону.

На кухне Сенклер снял пиджак, повесил его на спинку стула и закатал рукава выше локтя. Фартук он привёз свой, полотняный, застиранный до мягкости, ножи тоже свои, в кожаной скатке. Скатку он развернул на острове и выровнял по краю столешницы.

Гольдман к этому времени нашёл себе занятие и открывал ящик-холодильник. Тушек там лежало две, обе уже потрошёные.

— Рассказывайте, — сказал Сенклер.

— Рассказывать почти нечего, — признался я. — Главный секрет у этого зверя называется лук.

Он поднял на меня глаза.

— Лук, — повторил он.

— Репчатый, обыкновенный. Много лука кольцами, уксус, разведённый водой, и четверть часа времени. Мясо режется поперёк волокна, толщиной в палец. Потом медленный огонь на сухой сковороде, вдвое меньше, чем вам захочется. Всё.