Мальчик из Ямы 2: Обнуление (СИ) - Герко Гизум - Страница 3

— Кадет? — спросил вербованный, кивнув на мое предписание, торчавшее из кармана.

— Кадет.

— Повезло, — сказал он без зависти, констатацией. — Учись давай. А то будешь, как я, на два года.

— А там посмотрим, — сказал я раньше, чем успел прикусить язык.

Он посмотрел на меня внимательно, секунды две, и вдруг усмехнулся, криво, но по-настоящему:

— Земляк, что ли?

— По духу, — сказал я.

Паек нам выдали при посадке, сухой, в серебристом брикете с надписью «Рацион транспортный, единый» и гербом. Я его развернул, понюхал и зауважал Империю всерьез: сделать еду, которая пахнет никак, это же тоже технология, причем непростая. На Целине даже картон пах хоть чем-нибудь. Тут постарались: ни запаха, ни вкуса, ни, подозреваю, состава. Единая транспортная материя. Возможно, из нее же делали и сиденья на причале.

Зато у меня был сверток Сойки.

Лапша за неделю в трюме дозрела до состояния монолита, но монолит этот пах домом, жаровней, перцем и заботой, и когда я его вскрыл, ко мне повернулись головы с трех ближайших ярусов. Я поделил, сколько было: Бруну, вербованному, девчонке с проволочной сумкой, ее, кстати, звали Ика, себе. Ели молча, по-рабочему. Вербованный, доев, сказал «спасибо, мать твоя готовила?», и я ответил: нет, теть Сойка с бригады, и осекся, потому что объяснять, кто такая Сойка, какая бригада и почему чужая тетка сует уезжающему пацану еду на неделю, пришлось бы до самой Академии.

«В дороге еда. Дома память». Сойка, как обычно, оказалась права по обоим пунктам: еда кончилась в дороге, память я повез дальше.

Криокойку свою я перед отбоем осмотрел. Не из недоверия к Империи, а из уважения к статистике: койка была ровесницей борта, а уплотнитель крышки, судя по цвету, ровесником всех уплотнителей, о которых я в жизни слышал только плохое. Я прошелся пальцем по контуру, нашел два места, где резина зачерствела до фанерной твердости, вытащил из ящика ремкомплект, самый обычный, силиконовая лента, по описи «расходник, графа шестая», и проложил оба места по-целински, внахлест, с прижимом.

— Чего делаешь? — свесился сверху Брун.

— Продлеваю себе жизнь, — сказал я. — По регламенту она у меня и так длинная. Но я люблю с запасом.

Брун подумал, слез и попросил глянуть его койку тоже. За Бруном пришла Ика. За Икой еще трое, молча, с той окраинной деликатностью, когда человек просто стоит рядом и смотрит на твои руки до тех пор, пока руки не сдадутся. К моменту, когда автоматика объявила готовность, я обработал шесть коек, заработал два транспортных брикета, от которых отказался, горсть «спасибо», от которых не отказываются, и одну репутацию, от которой отказаться уже не вышло бы при всем желании: по ярусам, обгоняя цикл заморозки, пошло гулять слово «технический».

Лететь нам вместе было четверо суток, из них в сознании минут сорок. Казалось бы, кому нужна репутация на рейсе, который весь проспят. Но репутация, это единственный груз, который не требует койки и не идет по описи. Погрузилась сама. Полетела зайцем.

Погасили верхний свет. Трюм готовили ко сну: криокойки предполагалось занять до разгона, автоматика запускала цикл по одной, ярус за ярусом. Я лежал на своем втором ярусе, ждал очереди и слушал, как чужой корабль разговаривает сам с собой: гудел контур за кормовой переборкой, где-то мерно стучал клапан, тикала, остывая, обшивка. Все звуки были незнакомые. Гула лифта не было. Я поймал себя на том, что ищу его ухом, по привычке, как ищут языком выпавший зуб, и не нахожу, и от этого тихо и нехорошо внутри.

Ящик Гейра лежал в ногах, пристегнутый штатным ремнем к раме койки. Я проверил ремень четвертый раз.

По койкам пошел цикл: нижний ярус, шипение, крышки, тишина. Вербованный снизу уснул, не дожидаясь автоматики, сам, привычно, как человек, который умеет спать везде, где не бьют. Брун ворочался. Ика на своем ярусе что-то шептала, не то молитву, не то фамилию через «е», репетировала.

Моя крышка поплыла, и в последнюю секунду перед тем, как она отсекла трюм, я сделал то, что собирался сделать всю посадку: подтянул предплечье с питбоем к уху, вплотную, под самую крышку.

Тихо, на пределе слышимости, сквозь первый холодок криогеля, из динамика прошелестело:

— … смена принята.

Два слова. Ее слово, мое слово, наше, из тетради, с Целины, из другой жизни. Не по уставу, не по протоколу, с нарушением ею же назначенного режима тишины, на полсекунды, на глубине, где ни один сканер не отличил бы это от шума системы.

Я улыбнулся уже сквозь холод. Смена принята. Четверо суток можно было не стоять на вахте: на вахте стояла она.

Холод поднялся выше, звуки ушли, и последнее, что я успел подумать, было счетное, спокойное, мое. Четверо суток холода. Потом сорок недель Академии. Я вез туда ящик инструмента, четыре талона, визор с чипами и уголовную тайну на предплечье, все по описи, графа шестая.

Опись у меня была в идеальном порядке. Оставалось выяснить, какая опись заведена на меня.

Империя, как я уже понял по памятке, ничего не выбрасывала тоже.

Размораживали нас уже без церемоний, по-казенному: крышка, свет в глаза, «подъем, выход с вещами». Вкус прокладки во рту прилагался тот же, из чего я сделал вывод, что криогель в Империи един, как и рацион, и, возможно, это вообще одно и то же вещество на разных стадиях карьеры.

Я отстегнул ящик, взял сумку и пошел на выход вместе со всеми, сонный, мятый, со ртом, полным чужой химии. И поэтому к тому, что случилось за шлюзом, оказался не готов.

За шлюзом были белые палубы.

Не «светлые». Не «чистые». Белые, как в ролике, тем самым белым цветом, которым нам два года подряд светил в глаза рекламный экран у конторы: широкая галерея, свет без теней, переборки цвета свежей эмали, и пол, в который можно было смотреться, если бы у меня было желание видеть свою физиономию после четырех суток заморозки. Строй таких же мятых, как я, тянулся по этой галерее серой гусеницей, и гусеница притихла: окраина въезжала в мечту и мечте не верила.

Я сделал то, что делаю со всем, чему не верю: проверил рукой.

Переборка была теплая, гладкая и настоящая. Ни окалины, ни шершавости, ни той вечной жирной пленки, которая на Целине заводится на любом металле через сутки после покраски. Просто чистый теплый металл, первый в моей жизни металл без биографии. Я вел по нему ладонью и не мог остановиться, как не может остановиться человек, гладящий кота, если до этого он всю жизнь гладил только ежей.

— Кадет, не задерживаем! — рявкнули спереди.

Я не задержал. Ладонь я, впрочем, с переборки не убрал до самого поворота, и переборка, кажется, была не против. Нас у нее таких за годы прошли тысячи.

Восторга мне отвесили щедро, на полчаса, и все эти полчаса я его честно, без сопротивления, проживал: галерея, купол обзорного зала, за куполом планета, вокруг которой мы висели, голубая, в облачных разводах, непозволительно красивая для рабочей площадки. Кто-то в строю громко сглотнул. Кто-то прошептал «ух ты» с интонацией, с которой на Целине ругаются. Я молчал и наматывал на память: вот, значит, как оно выглядит, когда сбывается. Запоминай, Форк. Пригодится в плохие дни, а плохие дни по расписанию.

По дороге к приемному ангару галерея прошла над доками, и я на несколько секунд выпал из строя душой, оставаясь в нем телом: внизу, за решетчатым ограждением, лежала рабочая палуба, настоящая, с буксирами, учебными ботами и разобранным до ребер катером, вокруг которого ходили люди в комбинезонах. Среди белизны это было как окно в родной язык. А дальше, за доками, гусеница протекла мимо панорамного проема, за которым зеленело. Зеленело, я не оговорился: за стеклом стояли деревья, настоящие, в кадках и в грунте, ярусами, с подсветкой, и табличка у проема сообщала: «Оранжерейная палуба. Кадетам первого года вход по допуску». Деревья по допуску. Я записал это в ту же графу, что и духи в воздухе узла: Империя, у которой всего много, но все по талонам, просто талоны тут красивее наших.