Хозяин Волшебной Лавки. Том 8 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 2

Ревель открылся к вечеру: холм над водой, стена с круглыми башнями по кругу холма, а над стеной крыши, крутые, черепичные, и шпили, три или четыре, один выше всех. Швартовались у старой пристани под стеной, между двумя рыбацкими лодками. Ахти долго ругался с их хозяином за место.

По городу пошли всей компанией. Улицы поднимались в гору, узкие, мощеные крупным камнем, дома вплотную друг к другу, с высокими фронтонами и с воротами под арками. Азалия шла впереди и трогала камни стен ладонью.

— Вы посмотрите на кладку, — сказала она. — Это же ганзейская. Здесь купцы торговали, когда Грозова еще не было.

— Лия, — сказал Жаров. — Ступеньки.

Мы с Варей отстали от остальных на полквартала, не сговариваясь. Она вела меня под руку, рука с кольцом была снаружи.

Ночевали на яхте. Пристань ночью была тихая, с одним фонарем на столбе и с городом наверху, где в окнах за стеной горел свет.

Наутро вышли по ветру на юг, к устью реки, где, по словам капитана, вода в конце июня годилась даже для барышень.

Устье оказалось широким, песчаным, с сосновым бором на дюне и с деревянными дачами под соснами. Пляж был пустой, если не считать двух рыбаков с сетью, и вода в реке, там, где она встречалась с морем, действительно была теплой, будто бы вдвое теплее залива.

Сема вошел в воду по колено и остановился. Постоял, пошел вперед, не оглядываясь, ушел с головой. Ася вошла следом за ним, спокойно, поплыла. Лара расположилась на песке в тени сосны, и ела яблоко, третье за день. Николай лежал рядом на спине и следил за этим процессом.

Южным берегом шли еще два дня. Ночевали у мыса, на якоре, в бухте с каменистым берегом, где Сема нашел плоский камень и разложил на нем ужин. За нас с Варей радовались все и мы этим пользовались без малейшего зазрения совести: занимали нос, забирали вахты вдвоем, а Сема носил нам чай без просьб.

К Котлину подошли ночью. Ночь была уже настоящая, южнее белых. Форты на островах чернели, с огнями на углах, а между ними, на воде, горели два огня, красный над белым.

— Створ, — сказал капитан. — Ахти, на нос. Гриша, лот. Господа, сесть и молчать, кто где сидит.

Мы сели и молчали. Форты прошли слева и справа, темные; в одном, у самой воды, кто-то поднял фонарь и опустил.

[Дом уже близко, милый. Я вас чувствую. Ася, Сема, Варя, все трое, будто вы уже в дверях.]

Грозов открылся утром. Гавань, краны, знакомая стенка яхт-клуба. Мы пришли туда же, откуда уходили, только загорелые и с пустым бочонком. Я рассчитался с капитаном на корме, Вяльцев пересчитал, сунул в карман и подал мне руку.

— С невестой, — сказал он.

Извозчиков взяли трех. Наш свернул на Тихий канал. Лавка встретила нас дверью, открывшейся раньше, чем я коснулся ручки.

[Ну наконец-то! Заходите. Все, все заходите, я вас так ждала!]

Вечером дом разошелся по комнатам раньше обычного. Ася с Семой ушли первыми, Азалия унесла к себе с яхты мешок камней, собранных на пляже, Зоя спустилась проверить свой зал и не поднялась обратно, видимо, оставшись в мастерской, Хоня устроился на площадке лестницы, мордой к нашим дверям.

Мы с Варей дошли до нашей двери, вошли.

[Погодите. Оба. Мне нужно вам сказать одну вещь.]

Варя замерла.

[Варя. У меня есть возможность сделать тебя младшей хозяйкой. Ты будешь чувствовать меня, как он чувствует: где я, что со мной, тепло ли мне. Ману в стенах будешь чувствовать. Я тебя буду чувствовать всегда, а не только через маячок. Все, что у него, будет и у тебя. Кроме одного: приказывать мне ты не сможешь. Это сможет только он.]

— Недостаток так себе, — сказал я. — Я тебе за все время ни разу ничего не приказал.

[Это правда, ты у меня очень хороший и очень вежливый.]

— А почему только сейчас? — спросила Варя.

[Потому что раньше я не была полностью уверена в том, что это всерьез, уж извините, а это очень тонкая тема. К тому же я не могу взять вторым хозяином кого захочу. Нужно, чтобы за тебя поручился он. Не словами, милый, не кивай, не ртом. Душой. А душа поручится, только если вы двое одной породы. Родственные. Если нет, ничего не выйдет, я просто не дотянусь.]

— То есть если не получится… — сказала Варя.

[То не получится. Это будет значить, что вы не родственные души. Я не хочу тебя пугать, но так и есть.]

— Я согласен, — сказал я. — Душа, по моим понятиям, вещь тонкая и к делу не относящаяся. Кого любить, я решаю не ею, а всем остальным, и если у тебя, Лад что-то не сойдется, я все равно буду любить Варю.

Варя молчала долго, глядя на дверь.

— А если не выйдет, — сказала она наконец, не Лавке, а мне, — ты что-нибудь во мне разлюбишь?

— Нет.

— Я так и думала. Я тоже согласна. Только по другой причине. Я просто знаю, что мы родственные. Так что мне не о чем волноваться.

[Тогда ложитесь. Оба, рядом. Расслабьтесь и ничего не делайте. Это займет время.]

Мы легли на мою кровать поверх одеяла, не раздеваясь. Я погасил лампу. Варя нашла мою руку и сжала.

— А мне что делать? — спросила она в темноту.

[Ничего. Совсем ничего. Это самое трудное, я знаю.]

Я закрыл глаза.

Долго ничего не происходило. Дом был вокруг, как всегда: половица под окном, тепло от печной стены, Хоня за дверью.

Потом от меня, от груди, туда, где лежала Варина рука в моей, пошла нить. Тонкая, тоньше волоса, такая, что я не сразу ее различил и еще долго не верил.

Она не тянула, только была, от меня к ней, и по ней, медленно, шло тепло стен, знакомое мне третий год, только теперь оно шло сквозь меня, дальше.

Я не двигался. Варя не двигалась.

Времени я не считал. Нить не толстела и не рвалась; под конец я перестал различать, где кончается моя рука…

[Есть! Получилось! Ох, милый, я боялась, я так боялась, что не дотянусь, а вы… Варя! Варя, ты меня чувствуешь?]

Варя открыла глаза.

Она уставилась в потолок, потом повернула голову к печной стене, потом к окну, потом к двери. Рука в моей руке стала горячей.

— Она смотрит, — сказала Варя шепотом. — Она все время смотрит. И тепло. Стены теплые. Петя, это так у тебя всегда?

— Всегда.

— Она… своя.

— Она всегда была своя. Ты просто теперь это чувствуешь.

— Не «просто». Совсем не «просто».

[Своя, Варя. Своя. Ну иди уже к нему.]

Варя повернулась и обхватила меня за шею так, что я ткнулся носом в ее волосы, и мы не двигались, пока Хоня за дверью не мяукнул, требуя открыть.

Через три дня, около полудня, я отдавал перо.

Перо было самопишущее, старой работы, с латунным корпусом и с окошком, в котором когда-то ходила синяя нить чернил. Хозяин, человек лет пятидесяти в летнем сюртуке, принес его в понедельник: перо перестало писать само.

— Контур подачи, — сказал я и положил перо на прилавок стеклом вверх. — Он иссох, ему лет семьдесят, и восстанавливать его было бы дольше, чем сделать новый. Я сделал новый, а питание перевел с корпуса на накопитель. Вот сюда. Хватит на год, потом поменяете, как в лампе.

— И все, оно работает?

— Попробуйте.

Он взял лист, приготовленный на прилавке для мелких записей, положил перо на бумагу. Перо встало вертикально и пошло по листу ровным конторским почерком, следуя моему голосу: «Проба пера. Июль».