Кремлевский гамбит (СИ) - Неровитов Владимир - Страница 14

В силу таинственности, с которой начиналось советско-американское потепление, отношения с Никсоном и Киссинджером приобрели особую степень приватности. В американском президенте Брежнев видел много общего, считал его склонным к нестандартным, авантюрным поступкам и жестоко ошибался, полагая, что американец обладает полной свободой в принятии решений.

Обе политические системы, правда — каждая по-разному, ограничивали полномочия своих лидеров. Оба лидера, давая завышенные обещания, искренне полагали, что смогут обойти возможные препятствия.

Пять минут назад переводчик Виктор Суходрев сообщил ему, что в программе дня наметились некоторые изменения — в частности, Генсека ждал совместный завтрак с американской стороной. «Сработало!» — удовлетворенно подумал Брежнев.

Завтрак сервировали на открытой веранде Aspen Lodge. На нарядном столе дымился кофе, стояли легкие американские закуски и свежие фрукты, но к еде никто не прикасался. Напряжение, царившее среди самых влиятельных людей мира, невозможно было скрыть за церемониальной вежливостью — с этим не в силах было справиться даже ласковое июньское солнце.

Леонид Ильич, вальяжно откинувшись на спинку стула, крутил в пальцах незажженную сигарету. Справа от него с каменным лицом сидел Андрей Андреевич Громыко, перед ним лежал чистый блокнот и папка с документами. Напротив расположились Ричард Никсон и Генри Киссинджер. Виктор Суходрев занял привычную позицию чуть позади Генсека. Даже изумительному щебетанию птиц, гнездившихся в лиственных лесах Катокина, не дано было повлиять на настроение политиков.

— Прекрасное утро, Дик, — улыбнулся Брежнев, требовательно глядя на американского президента. — Рад, что мы нашли время поговорить без галстуков. Я так понимаю, наши вчерашние… соображения, которые мы обсуждали в узком кругу, дошли до твоего сведения? Тебе ведь не впервой!

Никсон едва заметно поморщился, но нашел в себе силы сдержаться. Намек на беседу, сознательно «слитую» через прослушку, он понял мгновенно — не говоря уже о прямой отсылке к Уотергейту. Президент бросил быстрый взгляд на Киссинджера, и тот внешне послушно принял подачу.

— Леонид, мы очень ценим вашу прямоту, — Киссинджер аккуратно поправил очки, его голос звучал абсолютно бесстрастно. — Белый дом полностью разделяет ваше стремление подписать через несколько дней Соглашение о предотвращении ядерной войны. Но раз уж мы заговорили о камне преткновения — о торговых преференциях… Режим наибольшего благоприятствования в торговле — это то, что президент Никсон искренне хочет предоставить Советскому Союзу. Мы прекрасно понимаем, что без этого экономического раствора фундамент разрядки останется зыбким…

— Вот именно, Генри, — Брежнев постучал сигаретой по столу. — Мы открываем для вас свой рынок, мы готовы к колоссальным совместным проектам — не менее масштабным, чем наши договоры с Федеративной Республикой. Мы согласились на сокращение стратегических вооружений, когда имели количественное преимущество, мы помогли вам в Индокитае… Без СССР не было бы никаких Парижских соглашений, а вокруг этой резиденции прямо сейчас стояли бы толпы волосатых пацифистов с плакатами «Никсона в отставку!», «Киссинджера вон из политики!» или еще чего похуже. Но, как я вижу, ваши обещания ничего не стоят…

— Леонид, у нас демократическое государство, у нас избиратели, — не сдавался Киссинджер. — У нас разделение властей, и президент не обладает абсолютной свободой принятия решений, как…

— Как кто? — не на шутку взъярился Брежнев. — Ты, Генри, думаешь, что в советском Политбюро одуванчики сидят, наивные гимназистки или, может, дети? Да ты еще не родился, когда мои товарищи по партии с отличием заканчивали школу кулуарных игр! Как ты там говоришь, челночная дипломатия? Прежде чем давать вам хоть какие-то обещания, я не только Пленум ЦК, не только секретное заседание Политбюро — я целый съезд провел, принял «Программу мира»! Обеспечил политике разрядки поддержку всего советского народа! А ты что?

— Леонид, мы ценим… — примирительно произнес Киссинджер. — Мы поторопились, признаю это. Но Конгресс США — это не Верховный Совет. Президент не может отдать им приказ. Сенатор Джексон и конгрессмен Вэник оседлали крайне чувствительную тему. Они увязывают торговый статус СССР с вопросом еврейской эмиграции из Советского Союза. В Капитолии сейчас сильное произраильское лобби, и они требуют от нас жесткости.

— А, может, это мы поторопились? — продолжал давить Леонид Ильич.

В разговор осторожно вступил Громыко:

— Дорогой Генри, вы пытаетесь переложить системные проблемы Капитолия на наши плечи. Вопрос эмиграции — это исключительная компетенция советского законодательства и суверенное право Советского Союза. Торговый статус — это экономика, деньги и рабочие места для ваших избирателей. Пытаться увязать внутренние дела сверхдержавы с международной торговлей — это опасный прецедент. И сенатор Джексон, и конгрессмен Вэник прекрасно понимают, что мы не станем торговать своими законами и принципами. Если Белый дом не способен контролировать собственный парламент, то как мы можем быть уверены в долгосрочности и жизнеспособности любых наших соглашений?

— Андрей прав, — Брежнев нахмурился, его густые черные брови сошлись в одну линию у переносицы. — Господа, мы же взрослые люди. При чем здесь пошлины на наши товары и граждане, которые хотят уехать в Израиль? Мы выпускаем тех, у кого есть веские семейные основания. В прошлом году мы удовлетворили свыше девяносто пяти процентов заявителей. Но мы не станем продолжать делать это под давлением вашего Сената. Или ты, Дик, хочешь, чтобы я выглядел перед Политбюро слабым? Чтобы наши генералы сказали, что Никсон диктует Брежневу, кого выпускать из страны? А что еще диктует Брежневу Никсон? Тогда они и Америке найдут что сказать! Не сомневайся!

Ситуация начала выходить из-од контроля. Киссинджер почувствовал: еще немного, и завтрак, призванный сблизить позиции, превратиться в точку невозврата. Надо было срочно спасать ситуацию.

— Леонид, Андрей Андреевич, никто не собирается диктовать вам условия, — Генри примирительно поднял открытые ладони. — Мы ищем компромисс. Если вдруг Советский Союз в тихом, рабочем порядке, без громких заявлений в прессе, увеличит квоты на выезд для определенных категорий граждан, президент Никсон сможет использовать это как козырь. Мы покажем Конгрессу, что разрядка работает, что вы проявляете добрую волю. И тогда мы сможем похоронить поправку Джексона еще до ее принятия.

Брежнев молча перевел взгляд на Громыко. Тот едва заметно покачал головой. Генсек глубоко вздохнул, постучал незажженной сигаретой по столу и посмотрел Никсону прямо в глаза.

— Знаешь, Дик… — негромко сказал Леонид Ильич, и Суходрев безупречно передал его вкрадчивую, почти коварную интонацию. — Я не стану прерывать визит. В том числе и потому, что не хочу доставлять удовольствие твоему чертову сенатору Джексону, — последние два слова Брежнев произнес по слогам. — Двадцать второго июня мы подпишем договор, потому что ядерная война — это гибель для всего человечества. Это наш с тобой долг перед миром. Но если ваша администрация окажется настолько слабой, что позволит Джексону сорвать торговое соглашение, знайте: наши экономические интересы очень быстро повернут в сторону Западной Европы. Немцы и французы заберут то, что мы хотели предложить вам, с руками и ногами, и им будет абсолютно все равно, какие квоты на выезд установлены в нашем ОВИРе. Не заставляй нас думать, Дик, что Белый дом больше не хозяин своему слову. И с Короной мы тоже найдем способ договориться.

Киссинджер оживился. В последних словах Генсека он увидел повод для торга.

— Леонид, я целиком разделяю ваше негодование, — заявил он. — Как и вы, я предпочитаю решать важные вопросы кулуарно, не вынося на широкое обозрение. Помогите нам!

— Что? — Брежнев взвился. — Авансов, которые сделал Советский Союз, тебе уже мало? Правда, Генри?

— Леонид Ильич, давайте выслушаем товарища Киссинджера, — Громыко осторожно, едва заметно коснулся руки Генсека. — Что вы имеете в виду, господин Киссинджер?