Год 2000-й. Перелом эпох (СИ) - Маркова Юлия Викторовна - Страница 10

— Погодите, господин Серегин — позвольте нам, несчастным жертвам демона, высказать вам благодарность за спасение. И если предмет для любви у нас уже имеется, то на нашу преданность и признательность вы можете рассчитывать.

И тут же все четверо поклонились мне в пояс.

— За добрые слова спасибо, — ответил я, — только не ради благодарностей я сделал это дело, а из одного лишь чувства долга, что зло должно быть наказано, а добру следует торжествовать.

— Да, это так, — подтвердила Хлоя. — Однако, уничтожив демона, вы обратили внимание не только на тех девочек и женщин, у которых имелись нужные вам магические таланты, но и на нас, несчастных наложниц, постаравшись затем устроить нашу судьбу наилучшим образом. А ведь мы были самой никчемной прослойкой в том обществе, пригодной только для того, чтобы ублажать мужчину на ложе.

— Я был ответственен за всех, кого освободил, и не было для меня различия между магическим и не магическим сословием, — ответил я. — Не так важно то, кем вы были в былые времена, как то, кем вы можете стать в дальнейшем, и, самое главное, кем станут ваши дети. И, как я вижу у вас довольно неплохо получается расти над своим прежним состоянием. Продолжайте так дальше, и тогда с вами пребудут все мои милости. Ничего другого я вам сказать не могу.

— Раньше о детях мы не могли и мечтать, — сказала Хлоя, — но теперь я уже заранее люблю своего маленького, тем более что он часть моего дорогого мужчины, а не только меня самой. Спасибо вам и за это.

— Тут всем, независимо от их прежнего положения, есть куда расти над собой и есть за что вас благодарить, — очаровательно улыбнулась Екатерина Павловна. — Раньше я никогда не была еще так бесхитростно счастлива, как ныне. Любезный муж, отрада моего сердца, милые подруги и будущее материнство — что еще нужно женщине, чтобы быть всем довольной? Все прочее — не более, чем тлен и суета сует.

— Вот об этом росте над собой без отрыва от семейного счастья мне и нужно с вами переговорить, — сообщил я. — Только делать это, неверное, лучше не здесь, а в кабинете вашего мужа, ибо это дело касается только вас и отчасти Петра Ивановича, поскольку вы его законная старшая жена.

— Да, — кивнула Екатерина Павловна, — хоть ваш закон этого не требует, все семейные решения мы принимаем вместе. Идем, дорогой, узнаем, какое дело вдруг появилось у Сергея Сергеевича к твоей супруге.

В кабинете Петра Багратиона за плотно закрытыми дверями я сказал:

— Дело действительно появилось вдруг, и исключительно по воле моего Патрона, и ничьей больше. А теперь слушайте подробности…

И я по возможности подробно рассказал об одноразовом колонизационном транспорте из неоримских постимперских времен, о его недобровольных пассажирках и команде, а также о том, что только Творец Всего Сущего единственный своей Волей мог организовать этот заброс из чуждой нам исторической ветви. В конце я добавил, что если члены команды в силу своей долгой жизни буквально закостенели в рабском состоянии, то за души девушек-колонисток можно побороться, ведь как раз у них еще все впереди.

Выслушав мои дозволенные речи, будто страшную сказку из «Тысячи и одной ночи», Екатерина Павловна прижала ладони к порозовевшим щекам и воскликнула:

— Но, господин Серегин, это же ужасно! Как только Господь мог терпеть такую мерзость, когда с лицами благородного дворянского сословия, да еще и нежного женского пола, богатеи из купечества обращаются будто с домашним скотом? Неужели для издевательства над человеческой натурой им было недостаточно обычных мужичков?

Ну вот, заговорило непуганое демократией дитя конца восемнадцатого — начала девятнадцатого века. Все самое страшное в те времена происходило не в России, где пока Разин, Булавин и Пугачев воспринимаются как исключение из правил, своего рода изверги-отморозки, а не как яркие выразители подспудного народного недовольства оскорбительным пренебрежением представителей господствующего класса. Генерал Багратион, как член Единства, от этого классового чувства уже излечился, а потому от последних слов супруги поморщился, как при виде осетрины третьей свежести, а вот Екатерина Павловна, несмотря на сильно расширившиеся жизненные горизонты, еще пребывает в плену прежних замшелых представлений.

— После победы революции новым хозяевам жизни издеваться обычно приятнее над представителями бывшего господствующего класса, — назидательно произнес я. — Наглядный пример — Великая Французская Революция, в вашем родном мире случившаяся совсем недавно. Дорвавшись до власти, французские революционные буржуа наглядно продемонстрировали, на что способен человеческий разум, оторвавшийся от морали, верности и чести. Правда, ничего серьезнее гильотины для издевательства над человеческой натурой эти люди придумать не смогли, а потому просто залили свою милую Францию дворянской кровью от края и до края. Неоримляне, напротив, были людьми технически продвинутыми и даже изощренными, к тому же издеваться над человеческой натурой, при полном попустительстве законов, они начали еще при прежней власти. И тогда же лишних девочек-патрицианок стали изымать из родительских семей, чтобы поместить в специальные заведения закрытого типа, похожие на янычарские школы…

— Постойте, Сергей Сергеевич, — прервала меня Екатерина Павловна, — скажите, как это девочки могут быть лишними?

— Обыкновенно, — вздохнул я и рассказал, для чего неоримская аристократия самогибридизировалась со светлыми эйджел и какие у этого процесса были положительные и отрицательные последствия, включая то, что на одного сына в их семьях рождались по четыре дочери. А еще я поведал о лютой зависти к патрициям со стороны богатеньких, но незнатных буратин, которым для достижения той же продолжительности жизни требовалось проходить дорогостоящие процедуры по стабилизации старения, а уж ума и вовсе было невозможно добавить никакими методами.

Дочь императора Павла Первого была потрясена.

— Какой ужас! — воскликнула она. — Девочек силой забирали из дома, а их родители при этом ничего не хотели делать!

— Для их родителей, — сказал я, — значение имели только сыновья-наследники, а дочери, которым в любом случае предстояло покинуть дом, проходили как нечто среднее между бесплатным приложением и обузой, которую и кормить не хочется, и утопить нельзя. Поэтому изъятие лишних девочек они восприняли с облегчением, так как и тех, которых им оставляли, достойно «пристроить» было непросто. Потом произошла буржуазная революция, аристократов, что были на воле, истребили разными методами, а патрицианок, запертых в закрытые заведения, объявили государственной собственностью. Были ведь уже искусственно выращенные в специальных колбах-репликаторах кондиционированные рабы (не люди, а говорящее имущество) и чтобы в том же положении оказались потомки патрициев, требовалось очень небольшое изменение законов, и никаких идейных новшеств. И тут выяснилось, что в качестве рабочей силы кондиционированные подневольные потомки патрициев гораздо выгоднее вольнонаемного простонародья. Они долго живут и почти не болеют, а значит, гораздо реже требуют замены, умны и легко поддаются гипнопедическому обучению, а потому могут работать на самых сложных машинах, и к тому же кондиционирование делает их послушными воле хозяина. Простонародье после этого потеряло всяческое применение, отошло на позиции нахлебника-охлоса, а потом и вымерло, потому что хозяева жизни не хотели кормить толпу дармоедов.

Сделав паузу, я убедился, что Екатерина Павловна слушает меня очень внимательно, и продолжил:

— Но здесь и сейчас это неважно, так как предметом вашей заботы станут миллион неоримских подневольных кондиционированных колонисток, которым, без отрыва от обустройства моей Метрополии на самый современный лад, необходимо вернуть человеческий облик и возможность радоваться жизни. Я знаю, что такая задача вам по плечу, и к тому же ваша деятельная натура уже освоилась на новом месте и жаждет активного применения.

— Вы хотите, чтобы я взяла над этими женщинами шефство? — с некоторой осторожностью спросила меня старшая жена Петра Багратиона.