Фумана - Малагути Паоло - Страница 2

Повитуха принялась искать отца, расспрашивала людей… Напрасно. То ли он укрылся в другом месте, то ли был пожран грязью и теперь почивал где-то рядышком со своей женой. Старуха не стала долго об этом раздумывать: ее ждало другое дело. Она нашла священника, поведала ему о несчастье и спросила, остались ли у покойной родные: им нужно сказать нечто важное.

Священник тоже не сомкнул глаз в минувшую ночь, и забот у него было по горло – приглядывать за целой толпой пострадавших. Все же он подробно расспросил, где жила несчастная мать, а потом молвил:

– Это дочь Петролио.

И отвернулся, потому что в такой день следовало заниматься не мертвыми, а живыми.

Разумеется, старуха не сразу кинулась искать этого Петролио – сперва полагалось сделать кое-что поважнее. Она прошла изрядный отрезок дамбы и наконец нашла ту, кого искала. Месяц назад повитуха принимала пятого ребенка у Карлы из Кавецци, чья семья проживала сразу за Вольташирокко, если пройти вдоль Канальбьянко со стороны Смергончино.

Крепкая Карла рожала как по маслу, и мясо с вином у нее не переводились, потому что Кавецци жили на широкую ногу: и земля у них была, и скотина.

Увидев Карлу, сидящую на дамбе посреди своей горластой оравы, повитуха сказала:

– На, заработай себе кусочек рая.

Карла приняла узелок на колени и дала девочке грудь. Малышка тут же перестала хныкать.

– Смотри, как тянет. Есть хотела, бедная. А чья она? – спросила Карла.

– Той, что уже отмучилась, – ответила старуха. Однако потом прибавила: – Ее ждет такая удача, какая нам с тобой и не снилась.

Карла не стала расспрашивать. Во-первых, ей и со своей ребятней хватало хлопот, а во-вторых, повитуха, уладив дело, сразу же удалилась: в те дни слишком многие на этой бедной земле нуждались в ее помощи.

Девочка пробыла у кормилицы меньше недели. Потом пришел дед, тот самый Петролио, которого священник назвал повитухе, и забрал ее.

– Оставьте, она мне не в тягость, – сказала Карла.

Но старик не желал и слушать. Совсем недавно ему пришлось собственными руками хоронить дочь, ведь тот мужлан, отец новорожденной, как выбежал из хлева, так больше ни разу и не показывался.

– У меня теперь только эта, – пробурчал Петролио. – Уж я о ней позабочусь. Козу вот взял.

Он смущенно покосился на пышную грудь женщины и добавил:

– Ну, знаете… для молока.

Затем спросил, сколько женщине причитается за труды, поблагодарил, нахлобучил шляпу. И перехватил узелок, будто сухое полено, приготовленное для печки. Карла испуганно проговорила:

– Если вы собираетесь выкинуть девочку в реку, то лучше оставьте здесь.

Старик поудобнее пристроил внучку на руках и ответил, что просто отвык от этого дела, но уж как-нибудь справится: все же своя кровь. И ушел.

Минули месяцы. Прошло и проклятое наводнение. Дамбы отстроили заново, грязь расчистили, мертвых предали земле. Отслужили мессу, даже устроили крестный ход, чтобы всем миром возблагодарить Господа за то, что Он все уладил. Может быть, насельники неласковой низины и сомневались в душе: есть ли смысл благодарить Господа за то, что буря кончилась, поскольку, если разобраться, Он же ее и наслал. Но в таких делах лучше не вступать с Богом в пререкания – еще, чего доброго, опять осерчает. Словом, люди перекрестились, громко прочитали молитвы от молний и бурь и зажили дальше как придется, надеясь дотянуть до седых волос, не увидев ни одного подобного бедствия.

Об отце девочки больше ничего не слышали. В Вольташирокко мало кто верил в его погибель, хоть наводнение и прокатилось по всем полям. Большинство утверждало, что он нашел себе где-то другую бабу, чтобы и ту загубить – может, в Каварцере, а может, во Франколино.

Другие утверждали, будто несчастный подался в Америку – как, кстати, многие и сделали после наводнения восемьдесят второго года, мечтая сбежать от беспросветной нищеты, затопившей поля.

Так девочка осталась со своим дедом, которого все, включая священника, исстари звали Петролио. Скверное дело – дожить до шестидесяти и обнаружить, что ты теперь вместо отца беспомощному младенцу.

Петролио никогда особенно не везло. Он рано овдовел и с тех пор не женился. Однако никогда не жаловался – вот и теперь не начал. Просто тянул свою лямку.

– Почему вы не отдадите ее в приют? – спрашивали женщины, наблюдая, как Петролио таскается с малышкой туда-сюда по гумнам Вольташирокко, словно святой Христофор с Иисусом, как его изображают на фасадах старых церквей.

Старик пожимал плечами, качал головой и отмалчивался.

Всю жизнь его ремеслом была ночная ловля рыбы в здешних лагунах – от Мочениги до Веньеры и до Пападополи. Огромные пространства стоячей воды – где-то пресной, а где-то солоноватой – занимали в те времена почти целиком проклятый клочок земли, где реки чудовищно вязнут в грязи, прежде чем сгинуть в море. Точь-в-точь как люди, которые, пока молоды, транжирят дни и недели, а когда замечают, что дошли до края, начинают пятиться и дорожить каждым часом, который им остался.

Все, что было нужно Петролио для жизни, – старый сандоло, больше похожий на ореховую скорлупу, нежели на приличную лодку, длинная острога, расходящаяся на конце на множество крючковатых зубьев, да лампа на осветительном керосине. Старик прикреплял ее к носу сандоло, чтобы приманивать лягушек, угрей и линей.

И если с лодкой и острогой старик управлялся сам, то керосин приходилось добывать. Поэтому во всех селах, деревнях и гумнах между Адрией и Лорео, когда был базарный день, старик ходил и спрашивал:

– Керосин[2] есть?

Так и прилепилась к нему со временем пахучая кличка.

По правде говоря, это была единственная фраза, с которой он обращался к людям. Старик не ходил ни в трактир, ни в церковь и жил с дочкой на краю Вольташирокко, сразу за необычным изгибом Канальбьянко, который и дал название деревне.

Тут надо сказать, что после наводнения, отнявшего у него дочь и давшего внучку, Петролио душой и телом посвятил себя одному весьма странному крестьянскому бунту, который потом обретет название «ла Бойе». В те дни даже обездоленным на короткий миг показалось: если как следует взяться, то дела можно изменить к лучшему.

У Петролио была куча причин злиться на пьемонтцев, превративших его в треклятого итальяшку. Потому что раньше, при двуглавом орле, он неплохо зарабатывал контрабандой соли и табака туда-сюда через По. Теперь же, когда кругом была Италия, будь она неладна, – и границы отодвинулись неизвестно куда[3], нужда стала прижимать сильнее, а прорыв Адидже довершил остальное.

Петролио привязывал девочку на спину и носил с собой по площадям, на митинги, где даже частенько был зван на трибуну. Потому что, глядя на него – худющего, лысого, с толстой красной девчонкой, орущей прямо над ухом, – люди очень хорошо понимали, как выглядит угнетенный народ, который больше не желает покорно гнуть шею.

В Вольташирокко многие говорили: добром это не кончится, не дело растить ребенка по-цыгански, без матери. Но Петролио всякому, кто почитал своим долгом прийти и растолковать ему, как правильно жить, отвечал одно и то же:

– Мой батя дожил аж до девяноста. Знаешь, какой у него был секрет? Он всегда поступал по-своему.

Иногда, если забастовка проходила в мантуанских краях, Петролио пропадал по два-три дня. И девчонка, которой едва исполнилось два года, не только не страдала от этого, но, казалось, даже радовалась всему: и ночам у костров, и песням, и крестьянским выкрикам: «Кипит, кипит наша злость, да и выплеснется!» Даже выстрелам – не петардным, а настоящим ружейным залпам господ и карабинеров.

Когда эти двое возвращались в Вольташирокко, время от времени какая-нибудь женщина приходила постучаться в дверь лачуги и спросить, не нужно ли постирать тряпки, принести малышке еды. Потому, разумеется, что Бог велел поить жаждущих и кормить голодных; но еще и потому, что любопытство – могучий зверь, который никогда не спит, а этот чокнутый старик, таскающий ребенка на баррикады, представлял собой слишком лакомый кусочек для любителей совать нос в чужие дела.