Три судьбы Мадлен - Эйби Шэна - Страница 4

В доме семейства Форс – как и в жизни Мадлен – все было устроено в строгом соответствии с приличиями и неуклонно подчинялось им до последних мелочей. Всегда! Сколько Мадлен себя помнила, все вокруг оставалось неизменным. Разве что три года назад матушка привезла из Парижа несколько золоченых кресел в стиле Людовика XVI, потому что их обивка из клюквенно-алого атласа идеально сочеталась с дорожкой в прихожей.

Удивительно, как в этой цитадели благочинной стабильности Мадлен умудрялась меняться и расти, постепенно превращаясь из девчушки в молодую женщину. Глядя в зеркало, она не могла не подмечать происходящие метаморфозы, хотя порой сомневалась, уж не иллюзия ли они, – настолько все вокруг было неизменным. Да, комнаты и коридоры словно сжимались, ощущались более тесными, чем в детстве, но в остальном ее мир казался безнадежно застывшим.

И все же времена года сменяли друг друга. Жизнь текла вперед, будто ручей по ровному, надежному руслу.

Лето вступило в свои права. Лениво тянулись жаркие недели, в море на волнах качались яхты, улицы Бар-Харбора заполнили отдыхающие в соломенных шляпах и светлых льняных костюмах. В магазинах, очнувшихся от зимнего затишья, вновь кипела жизнь. На центральной улице запестрели и захлопали на ветру яркие вывески, зазывающие отведать свежих моллюсков, угоститься импортной сигарой или примерить эксклюзивные чайные платья прямиком из Парижа. И если в Ньюпорте знатные дамы строго блюли светские порядки из своих мраморных дворцов, то в Бар-Харборе в благословенные благоухающие месяцы публика чувствовала себя чуть более свободной и дерзкой.

С недавних пор (как только Кэтрин начала выезжать в свет) каждый завтрак в доме Форсов – будь то в Бар-Харборе или в Нью-Йорке – неизменно начинался с того, что дворецкий торжественно вносил в столовую букеты, доставленные для молодой мисс, и расставлял их по заранее заготовленным вазам: розовый душистый горошек – у блюда с яичницей-болтуньей, рубиновые георгины – на дальнем конце буфета, циннии, бархатцы и гиацинты – между статуэтками из ведж-вудского фарфора на каминной полке, два букета роз (одни – кремового, другие – канареечно-желтого цвета) – в хрустальные чаши рядом с солонками на столе.

К каждому букету непременно прилагалась небольшая карточка с посланием от отправителя. За время завтрака у сестриного бокала с водой их скапливалась целая стопка. И хотя ее поклонники никогда не появлялись раньше полудня (вероятно, из-за того, что любили поспать, как полагала Мадлен), Кэтрин с самого утра одевалась так, словно в любой момент один из них – или все разом – могли неожиданно выскочить из холла или гостиной с пылким намерением ангажировать ее на следующий танец.

К завтраку Кэтрин спускалась в кружевах и шифоне, напудренная и безупречная. Собственно, как и к обеду. К ужину ее великолепие и вовсе достигало ошеломительных высот. Сестрица была воплощенным совершенством. Неудивительно, что молодые джентльмены опустошали из-за нее местные цветочные лавки.

Яркие живые бутоны делали мрачную столовую чуть приветливее, однако давно уже не вызывали у Мадлен восторга. Она к ним привыкла и почти не поднимала глаз, когда рядом появлялась какая-нибудь новая, искусно составленная композиция.

Вдруг рядом с ее тарелкой легла карточка. Мадлен взглянула на нее искоса и застыла, не донеся до губ кофе с молоком.

– Мисс, – пробормотал дворецкий и отступил в тень.

Мадлен вернула чашку на блюдце.

– От кого? – небрежно поинтересовалась Кэтрин, прихлебывая свой кофе.

На плотной кремовой бумаге темно-синими чернилами было выведено:

«А вот троицын цвет, это для дум[4].

Дж. Дж. А.»

Мадлен замерла, веред глазами все поплыло. Моргнув, она огляделась: небольшой букет стоял на буфете, озаренный одним из немногих солнечных лучей, сумевших пробиться в комнату. Лиловые края лепестков блестели, будто засахаренные.

– Мэдди, от кого цветы? – снова спросила Кэтрин, не отрываясь от завтрака.

– От полковника Астора…

Кэтрин отложила вилку и недоверчиво взглянула на сестру; отец опустил газету; мать охнула и молча протянула руку, желая прочитать записку лично. Мадлен поднялась, словно освобождаясь от невидимых цепей – от самой силы притяжения, – обошла стол и передала матери карточку.

– Боже, – пробормотала та, разглядывая ее со всех сторон и будто выискивая на полях скрытое послание. – Что это значит?

– Это цитата из «Гамлета». Одна из реплик Офелии, – ответила Мадлен и замолчала, чтобы перевести дыхание. Она втянула воздух – ей почудился сахарный аромат. Неужели опять разыгралось воображение? – Я ведь говорила о нашем вчерашнем знакомстве, помнишь?

– Ты сказала, что тебя представили ему в толчее за кулисами. Я думала, он поздравлял всех с выступлением.

Мадлен поспешно кивнула.

– Мы почти не разговаривали. Пожали друг другу руки. И все.

– Все да не все, – хмыкнула Кэтрин и перегнулась через стол, чтобы стащить карточку у матери; шифоновые воланы ее утреннего туалета скользнули в опасной близости от тарелки с яичницей. – Очевидно, рукопожатие было весьма красноречивым.

– Думаю, он послал цветы всем девушкам из труппы, – пролепетала Мадлен, перебирая складки своего платья, очаровательного, но совершенно повседневного, из простого муслина. – Это не более чем обычная любезность…

Кэтрин постучала краем карточки по полированной поверхности стола и подтолкнула записку обратно к Мадлен.

– Сестренка, даже ты не настолько наивна, чтобы действительно так думать.

И она, как обычно, оказалась права.

Умение сохранять неподвижность было, по мнению миссис Форс, непременным признаком истинной леди. Мадлен, однако, к неудовольствию матери, не сильно преуспела в этом искусстве, потому как считала его совершенно бесполезным. Застывать на месте, считала она, имеет смысл, только если ты дичь и за тобой по пятам идут охотники. Когда она высказала это мнение вслух на уроке хороших манер в школе мисс Эли, ее учительница невозмутимо парировала, что для мужчин нет «дичи» более желанной, чем молодая, хорошенькая наследница.

С этим было не поспорить.

И все же в глубине души Мадлен жаждала совсем иного. Она восхищалась кротостью сверстниц, которые могли погрузиться в состояние абсолютного внешнего покоя: говорили тихо и ровно, сидели неподвижно, не качали ногой, не теребили украшения, не нарушали прическу. Даже во сне они, должно быть, оставались такими же идеальными: на лице приятное невозмутимое выражение, руки аккуратно сложены на животе, ноги вытянуты и сжаты.

Такое самообладание поражало ее, но отнюдь не прельщало: ей хотелось не размеренной рыси, а бешеного галопа. Не мягкого, безопасного уюта салонов, чаепитий и вечерних приемов, а простора и свободы, чтобы солнце жгло лицо и ветер трепал волосы.

Однако приходилось держать себя в руках…

На вечер было запланировано событие, которого ждал весь город, – званый ужин под открытым небом на вилле, названной на французский манер «Бо-Дезер». Семейство Форс получило приглашение несколько недель назад, и проигнорировать его было решительно невозможно.

Низкие облака, растянувшиеся после полудня по небу, наконец рассеялись. Горизонт очистился, и казалось, будто раскаленное небо сливается с темными водами бухты. Вдали виднелись изрезанные очертания островов Поркьюпайн, пестревших зеленью, охрой и угольной чернотой.

Великолепный сад с пышными клумбами и благоухающими травами уже был готов к приему гостей. По аккуратным дорожкам, посыпанным ракушками и гравием, сновали официанты с бокалами шампанского и холодными закусками на серебряных подносах. В беседке под соснами играло струнное трио. Над головой причудливыми светлячками покачивались на ветру бумажные фонарики. На лужайках между дорожками белели столы под камчатными скатертями с тончайшим фарфором (миссис Форс предусмотрительно заставила дочерей надеть туфли на низком каблуке, чтобы не увязнуть в рыхлом газоне). В сгущающихся сумерках среди цветов и деревьев, подобно призракам, скользили дамы в светлых шелковых платьях и господа во фраках. Доносился шелест светской болтовни и приглушенного смеха. Несмотря на фонарики, укромных уголков в саду было предостаточно.