Три судьбы Мадлен - Эйби Шэна - Страница 2

Полковник улыбнулся.

– Никогда прежде я не встречал таких, как вы. Ваш разум для меня загадка.

– О, порой для меня самой тоже! Но боюсь, на деле я не такая уж и загадочная.

Он рассмеялся, запрокинув голову. Рассмеялся совершенно искренне. И меня вдруг опьянило внезапное ощущение власти над таким человеком, как Джон Джейкоб Астор. Над его настроениями и эмоциями. Оно пронзило меня, словно молния.

Думаю, с этого мгновения судьба наша была решена.

Июнь 1907

Ньюпорт, штат Род-Айленд

При их первой – случайной – встрече Мадлен (или попросту Мэдди) была для него никем. Обычная тринадцатилетняя девчонка на каникулах. Мокрые, как у русалки, волосы не успели просохнуть после купания и липли к рукам и спине. Она сидела, поджав ноги, на крупном серебристом песке Бейлис-Бич. Купальный чепец беззаботно сброшен, нос жгло и пощипывало, но ей было все равно. Она наслаждалась ветром и солнцем, которое стояло так высоко, что казалось крошечной сияющей точкой в небе. Ей хотелось растянуться на песке, раскинуть в стороны ноги и руки, чтобы насквозь пропитаться теплом и светом. Увы, она уже была слишком взрослой для подобных глупостей.

В это предполуденное время на пляже могли находиться лишь женщины. Мать плескалась неподалеку в прибрежных волнах, пестревших красными водорослями. Она всегда была рядом. Всегда начеку. И наверняка уже заметила, что ее своевольная младшая дочь осмелилась снять чепец и подставить нос солнцу.

Над головой с криками носились чайки. Задрав подбородок, Мадлен следила за тем, как птицы выписывают неровные круги, взмахивая потрепанными крыльями. На фоне сияющего неба они казались беспокойными тенями драконов.

Стайка девочек помладше толкалась у берега, с визгом перебрасываясь песком и пеной. Они боялись зайти на глубину, но не могли удержаться от соблазна пройтись босыми ногами по прохладной воде. Шума от них было едва ли не больше, чем от чаек.

Мадлен, как и все прочие девочки, девушки и женщины на пляже, была облачена в купальный костюм: черные шаровары ниже колен, черная блуза с длинными пышными рукавами. Все целомудренно прикрыто. Словно в летний полдень на элитном пляже Бейлис-Бич собрались на шабаш модные, вымокшие насквозь ведьмы.

Показалась пара гнедых, запряженных в изящный экипаж. Лошади осторожно прошагали вдоль линии прилива по замысловатым арабескам из водорослей и остановились на последнем участке сухого песка. Выскочили лакеи в синих ливреях и принялись отстегивать загадочные узлы, увязанные сзади. По правилам, мужчинам не дозволялось в этот час находиться на пляже, но ведь то были всего лишь слуги, поэтому никто не обратил на них внимания. Они проворно установили шатер в шафрановую полоску, разместили под ним плетеное кресло с пледом и складной столик, а затем вернулись к экипажу, чтобы помочь спуститься хозяйке.

Седая сгорбленная дама сердито сощурилась под яркими солнечными лучами, однако была мгновенно сопровождена под тень шатра, так что Мадлен едва успела разглядеть мерцание стекляруса, которым было расшито ее платье, и гранатовую брошь, приколотую к груди. Как только почтенная леди опустилась в приготовленное для нее кресло, взъерошенная ветром служанка начала распаковывать корзинку с едой.

– Видела? – выдохнул кто-то на ухо Мадлен и шлепнулся рядом на песок.

Она оглянулась на подсевшую к ней старшую сестру (тоже без чепца, но с совершенно не обгоревшим носом и с широченной ухмылкой), а затем снова перевела взгляд на леди под тентом.

– Чувствуешь трепет? – шепнула Кэтрин, откинувшись на руки и глядя на волны. – И благоговение?

– А должна?

– Ну конечно, глупышка! Это же миссис Астор. Та самая… Посмей взглянуть ей в глаза – превратишься в камень. Или в столб пламени. Или… Нет, погоди! Тебя просто вычеркнут из светского общества, и ты умрешь сморщенной старой девой. – Она преувеличенно содрогнулась, но улыбаться не перестала. – Кошмар!

Естественно, Мадлен знала, кто такая миссис Астор. Все знали. Просто ей еще никогда не доводилось сталкиваться с этой почтенной матроной лично. Семейство Форсов не вращалось в кругах Никербокеров[1]. И, честно говоря, Мэдди представляла себе «ту самую миссис Астор» совсем иначе: жилистой, язвительной и крепкой, с улыбкой, словно остро отточенный кинжал, и маникюром, напоминающим когти хищника. А вместо этого перед ней предстала тучная старуха, опасливо прячущаяся от солнца и поедающая с позолоченной фарфоровой тарелочки омара, заботливо нарезанного на кубики служанкой.

– А это кто? – поинтересовалась Мэдди, кивнув в сторону мужчины в шляпе, который размашистыми шагами направлялся к шатру. (Слугой он точно не был, при этом его никто и не думал останавливать.)

– О… – протянула сестра одновременно доверительно и надменно и стряхнула с бедра подсохший пучок водорослей. – Это, дорогая моя, ее сын, полковник.

У Мэдди перехватило дыхание.

Джон Джейкоб Астор был очень красив. Она знала об этом еще по школьным сплетням, хотя особо им не верила. «Красавцем» среди девочек-подростков мог прослыть любой, лишь бы у него не было полипов, лысины или пуза, как у мерина.

Красота полковника – джентльмена, изобретателя и героя войны – была зрелой, мужественной, ястребиной. Чем-то он напомнил ей отца… но не совсем. Отец был седым и гладко брился, полковник имел светлые волосы и элегантные усы. Высокий, стремительный, подтянутый… Нет, он не походил ни на одного из знакомых мужчин.

Увы, ей едва удалось разглядеть его, но то, что она заметила, запомнилось на всю оставшуюся жизнь. Грациозно и решительно шагая к матери по песку продуваемого ветром и залитого солнцем пляжа Род-Айленда, полковник вдруг повернул голову, поймал ее взгляд. Заметил… И улыбнулся. Словно луч летнего солнца пронзил грудь Мадлен. Словно прямо в сердце попала стрела, сладостная, томительная, роковая…

Затем он исчез в недрах шатра. Кто-то отвязал полог входа, и уже ничего нельзя было разглядеть. Остались лишь бело-желтые полосы да чайки, кружащие над головой.

– Мэдди! – Сестра потрясла ее за плечо. – Ты чего? С тобой все в порядке?

– Да, – откликнулась девочка, выпрямилась, провела ладонью по лбу, облизнула губы и ощутила соленый вкус моря и песка, который пропитал ее насквозь, до последней поры. – В полном порядке…

При следующей их встрече Мадлен уже не была «никем». Ей исполнилось семнадцать, и она блистала. Платье было увито плющом, длинные темные косы украшены махровыми розами, маргаритками и яркими облачками ибериса (руту помощник режиссера раздобыть, увы, не сумел). Она пела, обезумевшая от горя, и кружилась по сцене так, что юбки вздымались, открывая новые нарядные туфельки, купленные специально для спектакля.

Она была Офелией – отчаявшейся, скорбящей – и репетировала свои безумные, печальные реплики до хрипоты (потом пришлось молчать два дня кряду, чтобы голос восстановился).

Когда после недель изнурительных репетиций наконец все было готово, Женская благотворительная лига удостоилось чести представить своего «Гамлета» в Бар-Харборе. Было запланировано два показа. Арендовать театр «Казино» больше, чем на пару вечеров, оказалось накладно – слишком уж он был востребован.

Во время премьеры Мадлен буквально трясло от переживаний, однако теперь волнение отступило. Она ощущала себя эфемерным созданием, пропитанным музыкой и поэзией, сотканным из сияния софитов, благоухания цветов и жирного грима. Каблуки новых туфель так легко порхали над сценой, что порой ей казалось, будто она парит в воздухе.