Смертельная глубина - Дин Уилл - Страница 3

Я смотрю в камеру:

– Со шлемом все хорошо.

Мы подбираем себе обувь и водообогреваемые комбинезоны. У большинства есть предпочтения. Андре выбирает самый большой размер, Джамбо – самый маленький. Споку, мне кажется, все равно. Он не похож на человека, на чей выбор могли бы повлиять ностальгия или суеверия. Я совсем другая. Когда я работала в Мексиканском заливе, мы часто использовали такие же комбинезоны, но там от них не зависела наша жизнь. На дне Северного моря нас ждут шестичасовые погружения при температуре примерно на три градуса выше нуля. Если пуповина перестанет подавать горячую воду, я умру от гипотермии за несколько минут.

– Будешь снимать, как мы принимаем душ в мокрой камере, Брук? – спрашивает Джамбо, показывая на мою камеру.

– Только батарейку зря сажать, – отвечаю я.

Он улыбается, в уголках губ появляются ямочки, и надевает комбинезон.

Барокамера вот-вот нас поглотит. Я навожу объектив на систему. Трубы, клапаны, стальные заклепки. Голос звучит не так уверенно, как хотелось бы.

– Это наш новый дом. Мы будем жить на судне примерно при том же давлении, что и в ста метрах под водой. Барокамера маленькая, размером примерно с заднюю площадку автобуса, и вшестером мы проведем целый месяц. Внутри – двухъярусные кровати, стол со скамьями и мокрая камера, которая служит одновременно ванной комнатой, складом снаряжения и капсулой для транспортировки. Пищу, лекарство и чистое белье нам будут передавать через маленький шлюз, когда установится постоянное давление. Камбуз судна не так далеко, поэтому еда будет прибывать к нам еще горячей. Дышать мы будем не воздухом, а смесью гелия и кислорода, поэтому, возможно, это мои последние слова, которые вы поймете без субтитров.

– Я тебя и сейчас не понимаю, – говорит Майк. – Этот твой каджунский говор, Брук. Нельзя вывезти Луизиану из девушки.

Я не обращаю на него внимания. Майк иногда производит угрожающее впечатление, но вообще-то он милашка.

– Наша шестерка будет жить, есть и спать здесь, в этой крошечной капсуле на корабле, – продолжаю я. – В общей комнате есть небольшие иллюминаторы, через которые операторы систем жизнеобеспечения и их помощники смогут наблюдать за нами, а мы – за ними. В Штатах помощников называют Бетти. Они остаются на судне, пока мы вшестером каждый день поднимаемся и опускаемся, чтобы работать на дне. Нас ждут попарные смены, каждая длится восемь часов, из которых шесть внизу. Мы будем есть и спать в камере на судне и каждый день в колоколе спускаться на грунт.

Я останавливаю запись. «Дип Топаз» покачивается на волнах, но мы в центре судна, и здесь это ощущается не так сильно. Снаружи грузового шлюза из толстой стали беспорядочно свалены мешки. На каждом написано имя.

Джамбо – или, как его зовут на самом деле, Гэри Питчард, бывший водолаз-подрывник военно-морского флота, – самый старший в нашей команде. Вместе с Пакетиком он единственный не белый водолаз, ныне работающий в Северном море. Любитель бега по пересеченной местности и отличный повар, Джамбо – наш опытный старейшина. Его темно-зеленый вещмешок и ноутбук потрепаны не меньше хозяина.

Майк Эллиот, отставной «морской котик», страстный автолюбитель и фанат калистеники, обожает «Корветы» и мотоциклы. У него спортивная сумка, а прозвища нет. Думаю, никто не смог его придумать. Я виделась с его многолетней подружкой, Эмили, образованным британским архитектором, и она мне очень понравилась. Вместе они отнюдь не выглядят идеальной парой, но как-то справляются. Как и многие в нашей профессии, Майк лишился кончика большого пальца левой руки.

Спок, тихий семьянин с необычной прической, всегда сдержан; отсюда и кличка. Даже сумка у него незапоминающаяся – мягкая, серая, фирмы «Пума». Спок обладает телосложением квотербека НФЛ, но, несмотря на это, показуха ему не свойственна. Однажды он отказался от хорошо оплачиваемого погружения в Средиземном море, потому что его дочке нужно было удалить аденоиды. Не знаю, кто еще из водолазов принял бы такое решение.

Андре, жилистый спец по сварке, бывший игрок в регби и нынешний – в карты, почти ровесник Джамбо, но мудрости ему недостает. Его сумка – из дорогой коричневой кожи, но он настолько высокий, что его вечно дразнят – мол, в его руках она выглядит как кошелек. Андре частенько цитирует сразу по несколько строк из шекспировских пьес. Когда голос искажен гелием, это звучит весьма своеобразно. А еще – заразительно.

Пакетик – или, если верить ярлычку на сумке, Джавад Ассар, – пока что тайна. Это всего лишь вторая его работа с насыщением, и он привез с собой новенький рюкзак, который, как это часто бывает у новичков, значительно больше, чем сумки всех остальных.

Он пока не осознал, насколько тесные и аскетичные условия нас ждут.

Колокол – это капсула поменьше, которая функционирует с тем же давлением, что в барокамере и на дне. Он соединяется с коротким туннелем над мокрой камерой и поднимается, перемещается и опускается через колодец судна на стальных тросах. Мы проверяем оборудование, изучаем пуповины и резервные газовые баллоны. Встав кругом, мы вытягиваем соломинки, чтобы определить, кто займет нижние койки. Нервы шалят от предвкушения и страха. Я, естественно, вытаскиваю короткую. Меня ждет верхняя койка, а значит, меньше пространства и возможности уединиться. Парни расходятся и занимаются тем, что успеют сделать за оставшиеся пять минут до нашего заключения в барокамере. Андре выкурит последнюю сигарету. Джамбо наверняка позвонит подружке попрощаться. Майк будет стоять на палубе и в последний раз за следующие четыре недели вдыхать свежий воздух – да, в общем-то любой, и сделает пару упражнений. Понятия не имею, чем занимается Спок. Я проверяю шлем в последний раз и пишу Джилли, моей невестке из Хэрроугейта.

Джилли отвечает моментально. Сколько бы ни прошло лет, она каждый раз переживает за меня.

Пакетик первым забирается в камеру, и мы по цепочке передаем ему сумки, сетчатые гамаки для колокола и водонепроницаемые несессеры. На мне толстовка, тренировочные штаны и шлепанцы, потому что я знаю, что ждет впереди. Захожу последней и скольжу сквозь шлюз с двумя наволочками в руке: с Человеком-пауком с кровати Генри и белой в синюю полоску от Лоры Эшли[2] с постели Лизы.

Оператор спрашивает:

– Все внутри?

– Все внутри, – отвечаю я.

– Увидимся через месяц.

Металлический лязг.

Шлюз закрывается.

Джамбо, щеголяющий в кипенно-белых носках и шлепанцах «Рибок», стискивает стальные поручни и ступней давит на шлюз.

Люк задраен.

Продувка – нагнетание давления в камере – начинается.

Наш дом на следующие четыре недели, чем-то напоминающий маленькую подводную лодку, помещение размером с совмещенный санузел, начинает шипеть и скрипеть. На посту управления нам постепенно повышают давление. Азот, главная причина кессонки, изгоняется и постепенно заменяется другим инертным газом, гелием. Койки не заправлены. Оператор системы жизнеобеспечения, которого я впервые увидела час назад, обходит барокамеру, проверяя ее на предмет протечек. Стоит ему убедиться, что все хорошо, как давление продолжает нарастать.

Десять метров.

– Все хорошо, ребята? – спрашивает Халвор с поста управления. Его узнаваемый голос передается с микрофона на наш встроенный интерком. Нас он сможет услышать благодаря такому же микрофону и декорректору.

– Да, босс, – отвечает Джамбо. Он говорит за всех не потому, что мы выбрали его лидером, или из-за того, что официально он старше остальных. Просто для него естественно ответить.

Мы заправляем койки. Один из ключевых принципов для водолазов – оставь все, как было. Во многом мы живем по смягченному военному кодексу. Говорим «Прием», «Отбой» и «Так точно», по крайней мере, когда не находимся лицом к лицу. Многим из нас нужно сбросить давление, уж простите за каламбур, в течение пары дней перед тем, как мы вернемся к родным после месяца работы. Нелегко неделями подряд изъясняться военными аббревиатурами, а потом вернуться к полноценной гражданской жизни и болтать об отношениях, эмоциях и школьных забегах. Переходный период может быть неприятным для всех участников.