Первый секретарь (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 4

— Объясняю, что мы собираемся разговаривать с товарищами, а не обращаться в Комитет. Но ведь Никита может и иначе решить. Начнём говорить, а он спросит, почему Семичастный не принимает мер? Люди этого больше всего опасаются. И я, если хочешь знать, тоже. Ты мне говорил, что такого не будет. Сейчас что-то изменилось? — внезапно спрашивает Леонид Ильич.

«Да, вопрос с КГБ сейчас стоит у заговорщиков во главе угла. Армия никуда не полезет, примет любое решение ЦК, МВД вообще не по таким делам, только Комитет может защитить прежнего Первого секретаря», — хорошо знаю я будущее.

Если Никита Сергеевич потребует найти зачинщиков своего смещения, то позвонит он именно мне. В истории, которую я знал, Семичастный конкретного приказа все же не получил. Но июль ещё не стал октябрём, поэтому до заседания, на котором Хрущёва оставят почти без поддержки, заговорщикам еще предстояло договориться со многими из тех, кто пока исправно выполнял его поручения.

Впрочем, почти вся номенклатура сильно недовольна Первым Секретарем и его постоянными вводными, поэтому поддержат его смещение по первой просьбе. Подобное отношение я уже знаю из будущего, ведь никто за него не выступил, поэтому понимаю, что настолько долго можно вообще не тянуть с заговором.

— На заседании Комитет никого за выступление забирать не будет. За это отвечаю. Только сначала нужно понять, о каком заседании мы говорим, и кто согласился участвовать, — пытаюсь я узнать побольше и успокоить Брежнева.

— Вот, — сказал Брежнев. — Это я и хотел услышать. А то сегодня ты на каждое слово смотришь так, будто я тебе чужие государственные секреты рассказываю. С товарищами договоримся, тебе сообщим.

«Вот такого определения от него — каких-то обезличенных товарищей, мне точно не нужно. Говорить буду сам со всеми наедине, — уже хорошо понимаю я, почему Брежнев берет на себя основную часть всех переговоров и убеждений. — Через два месяца все будут уверены, что Леониду Ильичу конкурентов вообще нет. Но они, то есть он, у меня уже имеется».

— Пусть они сами со мной поговорят. Николай Викторович, остальные. Не обязательно всем приезжать, но мне нужно услышать от каждого, на что он согласился, — решаю я обострить наш разговор.

— Ты им не веришь или мне? — Брежнев спросил вроде бы без обиды, но от этого отвечать ему пришлось осторожнее. — Я тебе человека назову, а ты начнёшь выяснять, точно ли он это говорил. Как подобное будет выглядеть?

— Как разговор со мной, — не собираюсь уступать я теперь в главном, как бы меня не обхаживал собеседник и какие бы вкусные пирожки не стояли у него на столе. — Ты ведь тоже хочешь услышать ответ от меня, а не от Александра. И правильно делаешь. Если человек согласился поговорить о Никите, это ещё не значит, что он согласился снимать его завтра. Ты одного успокоил, Николай Викторович другого, потом мне передали, что все уже готовы. А кто именно готов, на что вообще и когда — я даже не знаю.

— Кто тебе сказал про завтра? Пока никакого завтра нет. Мы ещё сами не решили, — недовольно буркнул Брежнев.

«Да, даты еще нет никакой, однако неделю назад вы с Подгорным на отдыхе в Крыму уже обработали Шелеста и уговорили его сдать своего покровителя. Он потом будет очень жалеть, что пошел у вас на поводу, когда получит по рукам за свой украинский национализм, но будет уже поздно», — вспоминаю я знакомые события, о которых точно знаю.

Шелест родился в Харьковской области, где все и всегда говорили по-русски, но вдруг начал предлагать обучение в ВУЗАХ Харькова вести на украинском.

«Кто и когда из скрытых бандеровцев настолько ловко обработал Первого секретаря УССР? Вот это серьезный вопрос и я им займусь обязательно», — решаю я заранее про себя.

— Тем более. Пусть каждый сам мне скажет, что уже решил. Я не стану спрашивать, какую должность ему обещали, — тоже примирительно говорю сам.

— Не станешь, — повторил Брежнев. — Только он сам расскажет, особенно если не обещали. Ты этих разговоров ещё не наслушался. Я вчера одному объяснял, что мы пока не о нём говорим. Так он обиделся тут же, как же не обо мне, если я тоже участвую?

— Значит, мне лучше узнать об этом до того, как я за него поручусь, — вынес я итог, который мне нужно обязательно отстаивать.

Прежде Брежнев сам объяснял этим людям, на что можно рассчитывать с моей стороны. Теперь я просил его устроить нам разговор без посредников. Разговор без посредников, только наедине, мне очень нужен, чтобы не пропустить Брежнева к власти. Отказ в подобных разговорах пришлось бы как-то понятно объяснять, но и соглашаться он не спешит.

— С Николаем Викторовичем я поговорю, — сказал он наконец. — Только без ваших привычек. Не надо, чтобы человек после встречи с тобой вспоминал, не сказал ли чего лишнего. И мне потом сообщи, о чём договорились. Я не хочу узнавать итоги разговора через третьих людей.

— Сообщу. И ещё одно тогда, если речь пойдёт об охране или о распоряжениях моим людям, сначала обращайтесь ко мне. Я должен знать, что именно от них требуют, — вспоминаю я разные движения со стороны заговорщиков с охраной Хрущева накануне его большого отпуска.

«Чтобы поменять охрану через пару месяцев, по имеющейся процедуре заниматься подобным делом нужно очень плотно уже сейчас, — правильно понимаю я. — Правда, личная охрана никак не помогла Хрущеву, он к ней просто не обращался. Тут заговорщики зря опасаются, но их страх можно правильно использовать».

— А к кому же ещё? Ты председатель, с тебя и спросят. По этой части можешь не беспокоиться, я без тебя ничего предпринимать не собираюсь, — уверенно пообещал мне Брежнев.

Какое-то время мы помолчали, каждый о своем.

— Тебе и правда лучше? — обеспокоенно спросил он. — А то договоримся обо всём, а ты потом скажешь, ничего не помню, я больной был.

— Лучше. Только ты меня теперь ещё и за Александра просишь отвечать. С ним я поговорю, но обещать, что он завтра станет покладистым, не могу, — я тоже уже понимаю, чего не стоит никогда обещать.

Шелепин хочет ответственности для всех плохих работников, особенно для партийных. Только при Брежневе про нее совсем забудут, поэтому передовое советское общество настолько быстро прогниет и разрушится. Здесь получаются два никак несовместимых требования, поэтому номенклатура инстинктивно тянется к Леониду Ильичу за спокойной жизнью и почти полной безнаказанностью.

Я хорошо знаю, чем закончится эпоха Брежнева, все в СССР разложится полностью за восемнадцать лет его правления, спасать будет уже нечего.

«Сейчас тот самый момент, когда можно повернуть историю СССР по совсем другому пути. После избрания Брежнева ничего уже будет не изменить, — сейчас я думаю искренне именно так. — В политических интригах и умению аккумулировать власть он обыграет нас с Шелепиным в одни ворота. Второго шанса у нас с „Железным Шуриком“ точно не будет. Пока все они боятся гнева Хрущева и заметно опасаются Комитета, чем нужно обязательно воспользоваться».

— Покладистым не надо работать. Пусть хотя бы выслушает, прежде чем объяснять, почему человек неправ. Я ведь не прошу его проверки отменять. Он сам умеет напугать так, что никакой проверки уже не требуется, — сейчас Брежнев снова начинает свою уже немного надоевшую мне волынку, что все всегда можно понять и простить.

— А что после Никиты? Сейчас все недовольны им, поэтому ещё договариваются. Что будет, когда недовольные останутся, а Никиты уже не будет? — задал я правильный вопрос, уже входя в курс дела.

— И после него работать придётся. Я никаких иллюзий не строю, что все само собой пойдет. Мне вот сейчас с тобой приходится заново договариваться, хотя мы, вроде бы, давно обо всём поговорили. Ты думаешь, с другими проще?

— Я от разговора не отказываюсь. Хочу понимать, что мы им предлагаем, кроме отставки Никиты, — обозначил я свой интерес.

— Прежде всего дадим работать. Решение приняли — исполняем. Через неделю его не отменяем, людей с места на место без конца не гоняем. Ты сам разве от этого не устал? — тут у Брежнева имеется крайне крепкое основание для недовольства, которое он собирается возглавить, ведь менять работу и место жительства каждые три-пять лет всему партийному аппарату очень надоело.