Первый секретарь (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 10

Потом настала очередь Фрола Романовича Козлова. Это был жестокий, убежденный и последовательный противник «оттепели». Он имел репутацию крайнего консерватора, нес личную ответственность за послевоенные репрессии в Ленинграде и осуществлял политическое руководство подавлением восстания рабочих в Новочеркасске в 1962-м.

Однако Козлов был лично предан Хрущеву, поэтому Никита Сергеевич не только игнорировал письма ленинградцев, обличавших Козлова в организации необоснованных репрессий в недавнем прошлом, но и рассматривал его как своего естественного преемника в отдаленном будущем.

«Есть подобное лицемерие сейчас в руководстве. Массовые репрессии и культ личности в целом осуждаются, но людей, полностью замаранных в подобном, за личную преданность полностью прощают. Пример Козлова самый наглядный, конечно, но и других случаев огромная масса», — вспоминаю я.

Фрол Романович занимал второе место в партийной иерархии после Хрущева, он был членом Президиума ЦК КПСС и секретарем ЦК. В отсутствие любившего продолжительные вояжи по стране и миру Хрущева вел заседания Президиума и формировал повестку дня, то есть де-факто был вторым секретарем ЦК. Именно в этом качестве являлся непосредственным начальником Миронова. Их пути уже пересекались в Ленинграде в бытность Козлова первым секретарем обкома КПСС.

Миронов виртуозно разыграл антикозловскую партию. Он умело использовал оперативную информацию, обличавшую связь Фрола Романовича с воротилами теневого бизнеса в городе на Неве. Уверенно и очень вовремя нанес второму секретарю ЦК сокрушительный удар. 10 июля 1962 года был арестован директор Ленинградской областной оптово-торговой базы Георгий Петрович Зуйков, с конца 1950-х находившийся в поле зрения правоохранительных органов. Но благодаря личному покровительству Козлова сохранявший свой пост и избегавший уголовной ответственности.

Факты против директора были убийственные:

«У Зуйкова было изъято: 1616 золотых монет царской чеканки различного достоинства и 200 золотых американских долларов, всего весом более 12 килограммов; 5160 бумажных американских долларов, 11 золотых слитков, в том числе и слитки швейцарского банка, 5 золотых пластин и 3 рулона золотой фольги заводского изготовления, а также различные изделия из золота — золотая дореволюционная настольная медаль, 4 броши с бриллиантами и браслет (общий вес около 3 килограммов), 16 незакрепленных бриллиантов весом 61,85 карата и нитка жемчуга. Большую часть этих ценностей он прятал в могиле своей дочери на Волковском кладбище. 24 июня 1963 года Зуйков был приговорен к расстрелу. Приговор привели в исполнении».

А 11 апреля 1963 года у Козлова случился инсульт, который навсегда вывел его из большой политической игры.

«Гнев Хрущева был страшен, когда он получил развернутый доклад о деле Зуйкова и его высоком покровителе. Он вызвал Козлова на ковер и, говорят, придя в ярость, бросил в своего возможного преемника тяжелое мраморное пресс-папье. На следующий день у Козлова случился тяжелый инсульт. Хрущев по этому поводу сказал: 'Если оклемается, исключим из партии и будем судить. Если умрет — похороним на Красной площади».

Вторым секретарем ЦК КПСС в июне 1963 года стал Брежнев. У противников Хрущева теперь были развязаны руки.

В январе 1965 года Фрол Романович скоропостижно скончался, но хоронить возле Мавзолея его было уже некому. Его высокий покровитель стал к тому времени просто пенсионером союзного значения.

«Человек, который может и обязательно попробует помешать нам не пропустить к власти Брежнева, если у него получится. В октябре этого же года он погибнет под Белградом вместе с маршалом Бирюзовым в авиакатастрофе, — эта подробность всплыла первой в голове. — Если заговор, конечно, пойдет по накатанному историей пути. Только ведь он не останется прежним по подготовки и срокам, потому что мне с Александром никак нельзя ждать октября».

Да, еще один повод поменять историю и вмешаться в борьбу за власть.

«Миронов теперь самой первый, стопроцентный претендент на мою должность. Если бы он не погиб сразу после памятного мне пленума, меня, то есть Семичастного, сняли бы с Комитета уже через пару месяцев и назначили именно его. Но после его смерти Брежневу потребовалось гораздо больше времени, чтобы найти своего Андропова-Либермана-Флекенштейна», — я хорошо помнил, как после его гибели менялось окружение Брежнева, но до самолёта еще оставалось больше трёх месяцев.

Только уже завтра Миронов мог поставить вполне обоснованный вопрос перед высшим партийным руководством о том, почему председатель Комитета мешает партийной проверке. Если я дам слабину и не смогу ответить правильно на его претензии, что пока вполне возможно.

«Мог бы, конечно, только не в данной ситуации», — наличие заговора и наше с ним самое активное участие в нем заметно ограничивает сейчас его возможности противодействовать мне.

— Материалы для отдела готовьте через Захарова, — сказал я. — Николай Степанович согласует со мной. Никаких особых запретов для ЦК вводить не будем. Но плановый отпуск сотрудников за проверку выдавать не надо.

— Тогда я ему утром доложу.

— Я доложу сам. Вам за этот звонок оправдываться не придётся, — пообещал я.

Когда Чекалов ушёл, я попросил соединить меня со своим первым заместителем. Память даже подсказывала номер, однако проверять её на правительственном телефоне я не собирался.

Захаров выслушал меня до конца.

— Хорошо, Владимир Ефимович. По Девятому разберусь. А Николай Викторович чего хотел добиться?

— Чтобы распоряжение считалось именно моим. Остальное у него спрошу. Если Миронов обратится к вам, не спорьте о полномочиях. Пусть скажет, что именно проверяем и по чьему поручению.

— Он скажет тогда, что по своему. Ему для этого решение Президиума не требуется, — напомнил мне Захаров.

— Для проверки не требуется, конечно. Для смены личной охраны Первого секретаря потребуются основания. Хотя бы письменный запрос. Вот их и попросите, — уверен я сейчас, что никто на себя ответственность брать не захочет, если не удастся подставить меня.

— Понимаю. Вы завтра с утра будете?

Я сказал, что буду, и только после этого посмотрел на часы, время было около восьми вечера, потом решил позвонить Подгорному.

Подгорный нашёлся дома. Услышав про Чекалова, он заговорил с той заметной терпеливой досадой, с какой объясняют глуповатому подчинённому уже не один раз объяснённое. Мне подобное отношение сразу не понравилось, я решил объясниться с ним без обиняков.

— Володя, никто без тебя людей менять не собирался. Я попросил только предложения. Ты же сам говорил, что обеспечишь всё необходимое, — явно начинает вилять он.

— На случай, если Никита Сергеевич попробует надавить на выступающих товарищей. Отпуска его охраны мы не обсуждали. И Чекалову я такого поручения не давал, — отделяю я свое прежнее обещание от его предложения.

— Так пусть сначала подготовит, потом посмотрим. Ты чего вообще испугался? — немного грубит мне Подгорный, подначивая в своем привычном стиле.

— Что он выполнит твое негласное распоряжение. А я узнаю об этом после тебя. Николай Викторович, хочешь что-то изменить — говори со мной. Ссылаться на моё согласие заочно больше не надо, — предложил я ему, объяснив все тонкости недопонимания между нами.

Он помолчал, затем ответил, что завтра поговорим спокойнее, когда встретимся.

Теперь я сам вызвал машину, чтобы ехать домой. Адрес я уже узнал, запросив сведения про охрану квартиры и мою личную, так что точно не опозорюсь.

* * *

Дома меня ждали уже давно.

«Антонина Валерьевна, супруга председателя КГБ Владимира Семичастного, защитила кандидатскую диссертацию, стала доцентом и много лет преподавала металловедение в станкоинструментальном институте. Параллельно она окончила певческую школу при Большом театре и в свободное время профессионально пела на концертах вокально-оперной студии при Доме учёных».