Хранитель Замка. Дилогия (СИ) - Молотов Виктор - Страница 71

Степаныча я нашёл у лесов западной башни и застал его за занятием, от которого остановился сам.

Бригадир стоял у штабеля, вытянув руку ладонью вверх, и в воздухе перед ним висела палета кирпича. Целая. Тонны полторы, если судить по весу поддона.

Палета шла вверх плавно, без рывков, в темпе хорошего крана при хорошем крановщике. Степаныч вёл её одними пальцами, чуть заметно, и смотрел при этом не на груз, а на верхний ярус лесов, куда груз шёл.

Полвека я проработал на стройках и полвека смотрел, как кирпич поднимают лебёдками, кранами и матерными словами. Оказывается, всё это время существовал способ лучше.

— Степаныч! — позвал я.

Бригадир не дёрнулся. Палета в воздухе тоже. Он довёл палету до яруса, посадил её на настил мягко, без стука, проверил взглядом посадку и только потом обернулся.

— Чего, Александрович?

— Сначала вопрос. Ты так всю башню поднять можешь? Зачем нам тогда кран?

— Затем, что дар не резиновый, — бригадир хмыкнул. — Три палеты в день, и я пустой. Кран жрёт солярку, а я жру силу, и моя дороже. Магия, Александрович, это не замена технике.

Лучшего определения магии я в этом мире пока не слышал.

— Нужна твоя экспертиза. У ниши.

— Что стряслось, Александрович? — Он вытер руки ветошью и пошёл рядом.

— Сектор в восточном крыле, у разобранной ниши. Приезжий артефактор посмотрел и говорит, что это не его контур, работа сделана в самом камне. Говорит, нужен специалист по камню.

— Грамотный приезжий, — одобрил Степаныч. — Редкость. А что тебе в том секторе не нравится?

— Фонит. И трещины пошли.

Про жильца ниши я говорить не стал. Стена и без него давала достаточно поводов для экспертизы.

У проёма бригадир поздоровался с Викентием за руку и занялся стеной. Призрачный караул он прошёл насквозь, не заметив: Конрад посторонился с оскорблённым видом, но смолчал.

Сначала Степаныч просто смотрел. Потом снял рабочую перчатку и приложил ладонь к старой кладке рядом с нишей. Постоял с закрытыми глазами. Затем вынул из поясной сумки прибор, тёмный брусок с единственной риской, и повёл им вдоль швов. Риска налилась красным у правого края ниши и держала цвет всю дорогу до перекрытия.

— Всё ясно, — Степаныч убрал брусок. — Несущий контур. Строительный, старой школы, вшит в массив. Он тут не заброшен, он работает. Поизносился, фонит на весь сектор, отсюда и трещины твои. Но трогать его нельзя: вынешь, и вся стена ляжет. На этом контуре перекрытия держатся.

— То есть вынимаем контур, и стена падает, — подытожил я.

— А зачем тебе его вынимать? — Степаныч сощурился. — Стоит он и стоит. Лет двадцать ещё протянет, потом заменим планово, в общем графике.

— Есть причина вынуть раньше. Личная.

Бригадир глянул мимо меня, на чёрный зев ниши, и кивнул. В старой школе, похоже, умели не задавать лишних вопросов не хуже, чем читать камень.

— Что нужно, чтобы вынуть без обрушения? — спросил я.

— Разгрузка по всем правилам. Бандажи стальные, подпорные балки, свод укрепить. — Степаныч посчитал что-то на пальцах. — Неделя работы бригадой. А она на башне.

Снять людей с башни я не мог, там тоже сроки по завещанию подгорали — конечные тоже были указаны. Однако оставлять Ефима в клетке на месяцы я тоже не хотел.

— Не вариант, — ответил я и объяснил, почему.

— Давай так, Александрович, — Степаныч говорил рассудительно. Такие вилки он решал в жизни сотню раз, и это слышалось. — Раз сроки поджимают, занимаемся башней. А этой стеной займёмся потом. Подождёт стена, никуда не денется. И причина твоя, думаю, тоже подождёт.

— Я подожду, — тихо сказал Ефим из ниши. — Вы не думайте, я не тороплю. У вас башня, я понимаю. Башня важнее.

Слышали его только мы с Альбиной, и от этого «я понимаю» сделалось только хуже.

Резон в предложении Степаныча был. Взрослый, правильный.

Ефим в нише молчал и смотрел на нас через проём. Не просил, не жаловался. Просто держал закрытую книжку и ждал, к чему придут живые. За полтора века он выучился ждать лучше всех нас.

— Нет, — сказал я. — Надо быстрее. Я сам укреплю стену. Буду держать её своим даром, пока она не станет достаточно крепкой, чтобы выдержать снятие контура.

Брови Степаныча поползли вверх, и двойной хмур на секунду разгладился от удивления.

— Даром? Стену? Она у тебя знаешь сколько весит?

— Узнаю сейчас.

Я подошёл к кладке и положил обе ладони на камень, по сторонам от проёма.

Дар я собрал весь. До последней капли, со дна, как выгребают раствор из бадьи в конце смены. Собрал и отдал в стену, не частями, а разом, одним длинным усилием.

Ладони потеплели. Потом камень под ними. Знакомое покалывание прошло из пальцев в кладку, растеклось по швам, и я почувствовал, как швы отзываются: раствор в них уплотнялся, набирал вязкость, старые волосяные трещины стягивались по всему сектору.

Стена брала жадно. Полтора века на изношенном контуре приучили её хватать любую подпитку.

Колени дрогнули. В глазах потемнело по краям, и я упёрся в стену уже не только магией. Отдавать всё до дна оказалось занятием не для слабонервных.

— Виктор, вы побледнели, — сообщила Эльза с беспокойством. — Вам говорили, что героизм вреден для цвета лица?

— Говорили. Прямо сейчас, — выдохнул я еле слышно, чтобы не смущать живую часть аудитории.

И только когда я закончил, Система отозвалась.

Воздействие принято.

Структура сектора 4: стабилизирована.

Расчётный срок до критической деградации при снятии несущего контура: продлён на 2 дня.

Два дня за весь дневной запас дара. Я перевёл дыхание и посчитал вслух, чтобы слышали все.

— Так. Одно вливание даёт двое суток запаса. Буду приходить каждый день. За неделю таких сеансов накоплю прочности столько, что стена спокойно дотянет до своей очереди.

На том и решили.

Альбина уже строчила в блокноте.

— Записываю: сеанс первый, запас двое суток. Виктор Александрович, я заведу график, буду отмечать каждое вливание и напоминать. С меня контроль!

— Принято. Назначаешься ответственной за журнал работ.

Она просияла, а Генрих Карлович заметил, что девочка далеко пойдёт, потому что понимает в учёте.

— Ну ты и упёртый, — сказал Степаныч. В его исполнении это звучало высшей формой одобрения. — Ну ладно, раз я тут со своей магией пока не нужен, — он покачал головой, и в усах у него пряталась улыбка, — то я пошёл. Башня сама себя не починит.

Он ушёл к лесам своей хромающей походкой, и я отметил, что хромота нисколько не мешала ему таскать по воздуху полторы тонны кирпича.

— Мастер… — Ефим подлетел к самой границе ниши. — Спасибо вам! Вы так для меня стараетесь! Давайте я вам новый анекдот прочитаю? Страница двести пятнадцать!

— Валяй.

Ефим радостно открыл книжицу, сгорбился и вдруг выдал потрясающе достоверный пьяный ик.

— Два алкаша ночью бредут через кладбище, — начал он заплетающимся языком, блестяще играя интонацией. — Один останавливается у богатого памятника, щурится и читает: «Здесь покоится политик и честный человек»… — Ефим икнул еще раз и перешел на голос второго алкаша, сиплый и возмущённый: — «Слышь, Колян! А чего это они двоих в одну могилу закопали⁈»

Альбина засмеялась в голос. Я лишь хмыкнул — шутка была с бородой, но исполнение вытягивало её на пятёрку.

— Возмутительное нарушение санитарных норм! — тут же вскинулся Генрих Карлович. — Захоронение двух неродственных лиц в одной могиле без надлежащего оформления недопустимо.

— По-моему, их больше удивило соседство честности и политики, — заметила Эльза. — Впрочем, в моё время это тоже было редкостью.

После того как все отсмеялись, включая артефактора, которому я самолично передал анекдот, я подошёл к нему и спросил:

— Викентий, можем поговорить наедине?

Артефактор понял с полуслова. Мы отошли к дальнему углу двора, и по дороге я выразительно покосился на сопровождающих.