Хранитель Замка. Дилогия (СИ) - Молотов Виктор - Страница 62

— Реставрируй. Только по технологии, без самодеятельности: что по дереву, сначала показываешь мне.

— Конечно, покажу! — она уже загибала пальцы. — Значит, так: комод, кресло, потом занавески, потом…

— И про доплату забудь, — перебил я, пока список не дорос до капремонта. — Зарплата остаётся зарплатой, целиком. Жильё считай служебным: помощница хранителя должна жить при объекте, это в интересах объекта.

Альбина замерла с недозагнутым пальцем. Потом выдохнула, и глаза у неё заблестели подозрительно сильно.

— Спасибо, Виктор Александрович. Я… я перевезу вещи в выходные. Их немного.

— Перевози. И предупреди личный состав сама: пусть привыкают, что в доме теперь двое живых на постоянной основе.

— Трое, — поправила она. — Тихона забыли.

Из-под стола раздалось короткое одобрительное «мр».

Первое утро в новом составе началось с запаха кофе.

Чувствовали его на кухне только трое из семерых, и это никого не смущало. Альбина колдовала над туркой, я резал хлеб, Тихон дежурил у миски, а личный состав парил вокруг стола: Эльза у окна, чашка на весу, Генрих Карлович при параде у буфета, Конрад занял позицию у стены, и даже Мартин пришёл, заняв по своему обыкновению дверной проём.

Есть они не могли. Пить тоже. Запахов не чувствовали, тепла от плиты не ощущали, и всё равно собрались к завтраку все, будто по расписанию, которого никто не объявлял.

Я понимал, в чём дело. Давно за этим столом никто не ел по-настоящему, и теперь личный состав приходил смотреть. Завтрак в этом доме был не про еду.

— Больше всего на свете, — мечтательно произнесла Эльза, глядя, как Альбина сыплет сахар, — я скучаю по сладкому чаю. С четырьмя ложками. Мама говорила, что это дурной тон, а я всё равно клала четыре.

— Чай, — Конрад издал звук глубокого латного презрения. — Вода с травой. В моё время пили пиво. Тёмное, густое, его не пили даже, его ели. Ложка в нём стояла безо всякого сахара.

— Пить дурно, — отчеканил Генрих Карлович и одёрнул мундир. — В любом веке и в любом виде.

— Конечно, дурно, — покладисто согласился Мартин из дверного проёма. — Тебя ж твоя алкашка и сгубила.

Повисла пауза. Генрих Карлович побагровел бы, если бы посмертие оставило ему такую возможность, а так он лишь встопорщил бакенбарды до предела.

Альбина прыснула. Она честно пыталась удержаться, зажала рот ладонью, но смех прорвался сквозь пальцы, звонкий, во весь голос, и остановить его было уже нельзя.

— Между прочим, барышня, — Конрад развернулся к ней всем корпусом, и голос его сменился с презрительного на бархатный, насколько это возможно из-под визора, — смех у вас редкостный. В моё время за такой смех рыцари ломали копья на турнирах. Я бы сломал парочку.

Альбина перестала смеяться и захлопала глазами.

— Ой. Спасибо?

Подкат четырнадцатого века пролетел мимо цели на расстоянии вытянутого копья. Эльза закатила глаза с выражением человека, наблюдающего эту картину не первый век.

— Конрад, милый, — сказала она, — за шестьсот лет можно было обновить репертуар.

— Репертуар проверен временем!

— Вот именно.

Графиня отвернулась от рыцаря и с прежним интересом склонилась над столом.

— Альбина, милая, чашку держат за ручку тремя пальцами — мизинец свободен. Вот так, — она продемонстрировала на своей, пустой. — И блюдце поднимают вместе с чашкой, если пьёте стоя. Это азы этикета.

— Я сижу.

— Значит, блюдце остаётся на столе, а осанка нет. Спину, милая. В моё время за такую спину гувернантка лишала десерта.

— А в наше время десерт привозят на дом, — Альбина послушно выпрямилась и тут же перешла в наступление. — Называется доставка. Заказываешь в телефоне, и через час курьер везёт что хочешь: торт, пиццу, роллы.

— Что хочешь? — переспросила Эльза, и чашка в её руке замерла. — Ночью? В дождь?

— Хоть в метель.

— Мой век умер бы от зависти, — заключила графиня и посмотрела на телефон Альбины с новым уважением.

Мартин тем временем нашёл в кухне себе занятие. Садовник завис над фикусом, приехавшим вчера вместе с коробками Альбины, и изучал его с обстоятельностью врача на обходе, листок за листком.

— Залит, — вынес он вердикт. — И горшок мал. И стоит дурно — ему бы к южному окну. Отдашь мне его на лето в сад, барышня, верну другим растением.

— А вы его точно вернёте? — Альбина покосилась с подозрением хозяйки. — Обычным? Не зачарованным?

Мартин пожал плечами с видом человека, которому задали странный вопрос.

— Зачарованным он будет лучше расти.

Первое живое растение в этом доме за десятилетия нашло себе персонального врача быстрее, чем распаковались коробки его хозяйки.

Я допил кофе и оглядел кухню. Холодильник Альбины, перевезённый вчера вместе с коробками и фикусом, встал в угол так ладно, будто стоял тут всегда, и урчал в тон общему разговору.

«Отмечаю появление конкурента, — Тихон обнюхал белую дверцу ещё вечером и теперь поглядывал на неё с подозрением. — Холодная кладовая на ножках. Начальник, уточни, входит ли её содержимое в мой паёк».

— Не входит.

«Тогда пусть не урчит на моей территории так самодовольно».

— Виктор Александрович, — Альбина отставила чашку, и по её лицу пробежала тень. — Я вот что вспомнила. Ночью в соседней комнате что-то было. Ну, не в вашей соседней, с другой стороны. Звуки такие… не шаги, но и не стук. Будто кто-то вещи передвигает, медленно. Я сначала подумала — показалось, а оно потом ещё раз.

— Когда это было?

— Часа в три, наверное. Я на часы не смотрела, я одеяло на голову натянула.

— Испугалась?

— Не очень, — она подумала и уточнила честно: — Средне. Контур же есть. Я знала, что ко мне не войдёт.

Контур и правда держал. Но гость, которого контур не пускал в две комнаты, свободно ходил по остальным сорока, и ночная возня за стеной у новой жительницы мне не нравилась заранее, до всякого осмотра.

— Замок магический, — сказал я. — Тут даже Рамштайн сам играет. Но посмотреть посмотрим.

Дверь была прикрыта, как я её и оставлял. Я толкнул створку и вошёл, Альбина за мной, личный состав просочился следом сквозь стену.

На первый взгляд комната стояла нетронутой. Чехлы на местах, комод у стены, занавешенное окно цедило серый утренний свет.

Пыль на полу лежала ровно, без единого следа. Тот, кто ходил здесь ночью и двигал вещи, ног не имел, и это сужало список подозреваемых до одного пункта.

Но при тщательном осмотре вскрылись детали.

Рамка с фотографией стояла иначе. Я ставил её лицом к двери, чтобы женщина на снимке смотрела на входящего. Теперь рамка была развёрнута к окну. Картонный домик рядом не пострадал: ни вмятины, ни следа.

А потом я сделал два шага вглубь комнаты, и Система ударила красным.

Поперёк потолка во всю ширину вспыхнула алая полоса разметки, и в ту же долю секунды над головой затрещало.

Тело сработало раньше мысли. Я развернулся, сгрёб Альбину в охапку и рванул назад, к двери, снося плечом дверной косяк.

Сзади ухнуло.

Перекрытие сложилось внутрь одним куском: балки, доски, вековая засыпка — всё это рухнуло на то место, где мы стояли, подняв серую стену пыли до уцелевших стропил. Пол дрогнул. По коридору прокатился гул, где-то внизу отозвались стёкла.

Мы стояли в дверном проёме, я держал Альбину за плечи, и оба мы дышали так, будто пробежали от ворот до башни.

По коридору простучали лапы, и в проём между наших ног просунулся Тихон. Кот оглядел завал, пыль, пролом в потолке и сел.

«Докладываю, — сказал он ровно. — Потолки в этом доме падать не должны. Это моя официальная позиция, начальник, занеси куда следует. И второе, по ночной смене: гнилью тянуло. Слабо, из-за стен, часа в три. Я поднял шерсть и усилил пост у твоей двери, потому что мой пост — твоя дверь, а не весь коридор. Караул не оставляют ради шорохов, этому даже меня учить не надо».

Упрекнуть его было не в чем: кот нёс службу по уставу, который писал я сам, одной строкой про дверь. Ведомость пополнилась пунктом о расширении зоны патруля, и пункт этот, я знал заранее, обойдётся мне в третью надбавку к пайку.