Хранитель Замка. Дилогия (СИ) - Молотов Виктор - Страница 1

В свидетельстве о моей смерти всё указано верно, кроме одного: я её пережил.

За десять минут до судьбоносного момента я стоял на настиле лесов под сводом храма в Гвардейске и водил фонарём по опорному узлу центральной балки.

Экспертное заключение обещало этой конструкции ещё много долгих и счастливых лет. Я же в свои пятьдесят научился читать такие заключения по диагонали и верить только собственным глазам.

А они видели свежую трещину поперёк опорной пяты. Тонкую такую, сантиметра на четыре.

Снизу, со второго яруса, доносился голос Пашки. Стажёр наш рассказывал бригаде, как в универе им показывали лазерное сканирование и что скоро вся дефектоскопия будет делаться дроном за час.

За дронами будущее, спорить глупо. Правда, дрон пока не научился слышать.

А я услышал. Сухой щелчок прошёл под сводом, короткий, как сломанная спичка. Обычный человек списал бы его на скрип лесов, но за тридцать лет в реставрации я выучил, как звучит умирающее дерево.

Трещина на пяте дрогнула и поползла.

— Все с перекрытия! — заорал я. — Вниз, бегом!

Бригада посыпалась с ярусов без единого вопроса. Эту привычку я вбивал в людей годами: сначала выполняешь, потом уточняешь.

Успели все, кроме Пашки. Стажёр застыл на настиле прямо под балкой и смотрел вверх, на источник звука, с чистым исследовательским интересом. В двадцать два года всем кажется, что смерть работает по записи и на тебя у неё талона нет.

— Пашка! Вниз! — рявкнул я ещё раз.

Стажёр даже не вздрогнул. Такой ступор я видел в жизни всего пару раз, когда тело деревенеет, уши выключаются, и достучаться до человека в этом состоянии можно только руками.

Вот и полез к нему. Правое колено отозвалось на третьей перекладине знакомой болью, и я привычно её проигнорировал.

Наверху я сгрёб Пашку за капюшон и швырнул к лестнице. Парень весил под восемьдесят, но улетел как пустой мешок и загрохотал вниз по перекладинам.

Балка тем временем закончила считать мои секунды.

Пятивековая сосна лопнула по трещине с грохотом артиллерийского выстрела. Свод просел, посыпалась черепица, и вся мокрая масса кровли пошла вниз, на настил, на котором стоял я.

Последняя мысль вышла профессиональной, что заключение по этому объекту явно подписывал идиот.

Боль ударила изнутри, разом по всем костям, будто через мой скелет пропустили ток.

Я выгнулся и открыл рот, но воздух не шёл ни внутрь, ни наружу. Прошло три секунды, потом четыре, и лёгкие наконец сорвались с места. Первый вдох получился рваным, со свистом, второй пошёл легче, третий почти нормально.

Перед глазами горели жёлтые буквы. Я моргнул. А они оставались в центре зрения, куда бы я ни посмотрел.

ЭКСТРЕННАЯ ПЕРЕИНИЦИАЛИЗАЦИЯ.

СИСТЕМА «ХРАНИТЕЛЬ-3».

ЗАПУСК ЗАВЕРШЁН.

Носитель опознан: Вернер Виктор Александрович.

Кровь рода: подтверждено.

Витальные функции носителя: восстановлены.

Сканирование объекта: запущено.

Вернер Виктор Александрович. Имя моё, пятьдесят лет на него отзываюсь. Слово «восстановлены» применительно к моим витальным функциям нравилось мне куда меньше.

Я лежал на спине, на каменном полу. Высоко надо мной уходил в полумрак нервюрный свод, выщербленный по рёбрам, а слева поднималась каменная лестница со ступенями, стёртыми посередине до ложбин.

Мозг сработал раньше, чем я успел его одёрнуть: кладка тевтонская, тринадцатый век, свод в критическом состоянии, две нервюры надломлены.

Реанимация выглядит иначе. Про морг уточнять не хотелось.

Я повернул голову. По полу вокруг меня шла линия, выведенная мелом по камню, широкая дуга с угловатыми знаками через равные промежутки. Я лежал ровно в центре этого круга, а по его периметру стояли свечные огарки, штук двенадцать, оплывшие до самого камня. Воск был ещё тёплый.

За тридцать лет я повидал на объектах всякое, от скелета в замурованной нише до клада в дымоходе. В нарисованный мелом круг меня укладывали впервые.

Я упёрся ладонями в пол, чтобы сесть, и остановился на половине движения.

Руки были молодые.

Форму ногтей я узнал сразу, наша, Вернеровская, с широким основанием, у отца была такая же. А вот шрама от болгарки на левом запястье, моей памяти о девяносто восьмом годе, на этой коже не нашлось. Мизинец на правой руке стоял ровно, хотя свой я сломал на объекте в тридцать три, и сросся он криво, почти четверть века цеплялся за перчатки.

Этот был прямой, как у пианиста. Руки были мои по породе и чужие по биографии.

Я сел одним движением, без опоры. Спина промолчала, правое колено, мой персональный барометр, тоже. Под пальцами на виске нашлась сухая корка, и я потёр её: кровь, засохшая. Раны под ней не было, кожа шла ровно и гладко.

Кровь без раны, круг без объяснений, чужие руки родной породы. Так, эта дефектная ведомость росла быстрее, чем я успевал её вести.

— Получилось… — выдохнул женский голос над моей головой. — Генрих! Генрих, получилось! Он дышит!

Я поднял глаза.

В двух метрах от меня, чуть выше пола, висела женщина. Сквозь её длинное платье с высоким воротником просвечивала лестница, причём вместе с трещиной в кладке, которую жёлтым подсвечивали всё те же строчки перед глазами. В руке женщина держала фарфоровую чашку на блюдце, пустую и такую же прозрачную, как она сама.

За пятьдесят лет я ни разу не поверил ни в призраков, ни в барабашек, ни в заряженную воду.

Правда, за последние десять минут моя картина мира пережила больше правок, чем за предыдущие полвека, так что привидение вставало в очередь моих проблем далеко не первым.

Обнаружена привязанная сущность.

Класс: обитатель.

Особенность: эмпатическое считывание (поверхностные мысли в радиусе 5 м).

Сквозь стену рядом с лестницей вышел второй силуэт, плотный мужчина в двубортном мундире середины девятнадцатого века, со стоячим воротником и густыми бакенбардами, почти как у Пушкина. Он оглядел меня с головы до ног и поджал губы.

— Попрошу зафиксировать, — произнёс он голосом, гудящим, как медная труба. — Я с самого начала был против этой авантюры.

— Зафиксировали, Генрих, зафиксировали, — отмахнулась женщина. — Уже сто сорок раз.

Она спустилась ниже, к самому полу, и уставилась на меня с таким выражением, с каким приёмная комиссия смотрит на сданный объект.

— Вы меня слышите? — спросила она медленно и громко, как говорят с иностранцами. — Понимаете?

— Слышу, — ответил я. — Понимаю. Начнём с простого: где я и кто вы?

Голос тоже оказался моим, только звонче, без хрипотцы, которую я лет пятнадцать считал своей.

— Он говорит! — женщина всплеснула руками. Чашка выскользнула из её пальцев, провалилась сквозь каменный пол и через секунду снова появилась в руке, будто никуда и не падала. — Генрих, он связно говорит! Прошлые попытки даже мычать не могли!

Про прошлые попытки я решил уточнить позже. Список вопросов у меня и так рос лавинообразно, и я расставлял их по приоритету.

— Вы находитесь в замке Хорбрунг, — женщина выпрямилась и задрала подбородок. — Я графиня Эльза фон Хорбрунг. Это Генрих Карлович. При жизни полицмейстер, ныне — наш библиотекарь и по совместительству зануда. А вы…

Она наклонила голову и посмотрела на меня внимательно, как смотрят сквозь стекло.

— Строитель, — проговорила она с расстановкой. — Реставратор. Тридцать лет по чужим развалинам… Кирхи, усадьбы, форты… Ох, какая прелесть, вы даже сметы сами считаете!