Митяй (СИ) - Лифановский Дмитрий - Страница 3

Хорошо хоть ошарашенная гибелью старшей сестры и свалившейся на неё заботой о контуженном малолетнем племяннике молоденькая сельская учительница на эти мои взгляды внимания не обращала.

Зинаида сама недавно закончила педучилище, попала по распределению куда-то на Алтай, в глухомань, и только начала строить свою жизнь. И тут телеграмма. Смерть сестры, племянница погибла, пацан остался сиротой. Хорошо хоть с расспросами не лезла. Только смотрела на меня с обволакивающей бабьей жалостью и отворачивалась, смахивая слезу.

К выписке я более-менее оклемался — привёл мысли и эмоции в порядок, да и с доставшимся мне телом путём упорных тренировок умудрился поладить. Я отжимался от пола, приседал, азартно махал руками. Эти занятия вызвали одобрительное хмыканье пожилого доктора. Он лишь велел сильно себя не нагружать — рано ещё. Так я и сам с пониманием. Не первая контузия у меня. А на сердобольные причитания медсестёр внимания не обращал. Главное — моторика возвращалась. Я снова мог поймать брошенный спичечный коробок и не спотыкался на ровном месте.

Башку постепенно перестало рвать на части между Митяем и Сергеем. Нет — я не стал им, он не стал мной. Но всё же худо-бедно, но как-то ужились в одной голове. Да и сны стали не такими яркими и изматывающими. Больше не было мешанины из чеченских фугасов и ржавых немецких мин. Зато остались периодические жуткие головные боли с головокружением и заикание. Но доктор сказал, что после контузии это нормально. Пройдёт со временем, если не нервничать. А то я не знаю.

Пустой дом в Колдне не вызвал у меня почти никаких эмоций. Старая бревенчатая изба, крытая потемневшей дранкой, покосившийся забор, заросший крапивой огород. Разве что в первое мгновение, когда я переступил порог и вдохнул запах сушёной мяты и старого дерева, где-то в глубине полыхнуло Митькино горе, окатив смесью отчаяния, страха и растерянности. Здесь всё напоминало о маме. Её передник на гвозде. Галоши у печи. Валькины куклы на сундуке. Но я жёстко подавил это чувство, сжал зубы, не давая депрессии снова утащить себя на дно.

Мы начали собираться. Зинаида суетилась, паковала узлы, договаривалась с соседями о продаже коровы и кур, оформляла на меня документы в сельсовете. Окончательно вопрос с опекунством будем решать уже на месте. Дом продали соседям. У них сын жениться собрался, будет где жить. Денег много не получили, но всё подспорье.

Я собрал в старый фибровый чемодан с металлическими уголками свой нехитрый скарб — личные вещи, какие-то книжки, семейные фотографии в картонной коробке. Открыл шкатулку на комоде. Там лежали ордена Митькиного отца — Знамя, две Красных Звезды и медаль «За отвагу». Я осторожно завернул их в чистую тряпицу и положил на дно чемодана. Повинуясь внезапному детскому порыву, туда же сложил мамины и Валюшкины праздничные цветастые платки. На память.

Чем вызвал очередной поток слёз из глаз Зинаиды. Она зарыдала в голос, осев на табурет. Блин! Надо было как-то скрытно это сделать, что ли. Не подумал.

А думать уже надо потихоньку начинать. Мне теперь здесь жить. Без смартфонов, телевизоров, интернета. Зато с Хрущёвым, холодной войной и полным непониманием того, что делать со своим взрослым опытом в теле сопливого подростка. Ничего. Где наша не пропадала! Выживу!

Я подошёл, неуклюже похлопал её по вздрагивающему плечу.

— Не п-п-плачь, т-тёть Зин. П-п-прорвёмся.

Она подняла заплаканное лицо, шмыгнула носом и слабо улыбнулась.

— Прорвёмся, Димочка. Обязательно прорвёмся. Поедем в Зимиху. У нас школа, знаешь, какая хорошая! Десятилетка! — с гордостью произнесла она. — И люди добрые. Всё хорошо будет! Всё будет хорошо! — убеждала она сама себя, а слёзы всё катились и катились по красивому заплаканному лицу.

Одиннадцатый плацкартный вагон поезда № 142, следующего по маршруту Москва–Владивосток, больше напоминал снявшийся с места цыганский табор. Шум, гам, суета, звон стаканов, клубы дыма из тамбура. Вдыхая спёртую, густую вонь дешёвого табака, перегара и жареной курицы, я с грустью и внезапно накатившим теплом вспоминал незаслуженно осыпаемые несознательными гражданами матами и проклятьями в две тысячи двадцать шестом году такие родные Российские железные дороги. С их кондиционерами, биотуалетами, которые не закрываются на санитарные зоны, чистым бельём в герметичных пакетах и проводницами в отглаженной униформе, предлагающими кофе из кофемашины. Здесь же из комфорта был только кипяток в титане, да и тот отдавал ржавчиной и углем.

Колёса отстукивали привычный, гипнотизирующий ритм: та-та-там, та-та-там. За окном в раскалённом мареве августовского полудня проносились бесконечные перелески, мелькали убогие одинаковые как близнецы полустанки с обязательными иссохшими клумбами, окруженными крашенными деревянными заборчиками. Окно в нашем отсеке было приоткрыто ровно на ту ширину, которую позволял старый механизм, забитый многолетней грязью и краской, наложенной в пять слоёв. В щель тянуло горячим ветром пополам с угольной гарью от паровоза, оседающей на зубах мелким скрипучим песком.

Через пару отсеков от нас гуляли. Молодые парни ехали «поднимать целину». А по факту банально заработать денег, чего они в принципе и не скрывали. Будущие целинники интенсивно употребляли водочку, закусывая её колбасой, вареными яйцами и мятыми помидорами и время от времени горланили песни, путая слова, но компенсируя это энтузиазмом и громкостью. Хитом сезона у нас нынче были неубиваемые «Ландыши» и вечная, как Ленин «По тундре, по железной дороге». Других песен, судя по всему, комсомольцы не знали. Вернее, знали, но не больше двух строчек.

В двадцать первом веке их давно бы уже ссадили на ближайшей крупной станции, определив прямиком в линейный отдел полиции, а здесь народ лишь снисходительно улыбался молодому задору, да иногда мужики постарше подходили чокнуться стаканами. А чем ещё заняться в дороге, когда впереди долгий путь, а из развлечений только карты, да разговоры за жизнь.

До станции Татарской, где нам с теткой выходить, оставались ещё сутки изнуряющей тряски, а дальше предстояла пересадка на другой поезд до Славгорода. Поезд этот, как я понял из путаных рассказов Зинаиды, ходит по какому-то своему, известному лишь местным расписанию. То есть он может быть сегодня, а может и послезавтра.

Но тётка почему-то была абсолютно уверена в том, что долго на вокзале маяться не придётся. Ну, ей видней. Она здесь, считай, местная. Почти два года после распределения живёт в Зимихе — центральной усадьбе «Совхоза имени XII съезда ВЛКСМ». Это зубодробительное название она произносила с каким-то особым, непонятным мне, пиететом и гордостью.

Всю дорогу я лежал на второй полке, подложив под подбородок тонкую как блин, лезущую перьями подушку, и молча пялился в окно. Зина, едва мы тронулись с Ярославского вокзала и разложили вещи, зацепилась языками с соседями. Слово за слово, и она в подробностях растрепала мою грустную историю. И теперь мне приходилось прятаться от сочувствующих взглядов сердобольных соседок.

Особенно старалась добрая, как трехмесячный щенок и необъятная, как родные просторы, тётка Полина, возвращающаяся от поступившей в Москве дочери-студентки в свой алтайский колхоз. Не отставала от нее и Ирочка — второкурсница Новосибирского электротехнического института, невинная девочка-цветочек с огромными оленьими глазами, в которых при каждом взгляде на меня наливались слезы.

Сердобольная селянка Полина так и норовила подсунуть мне уже начинающую откровенно попахивать на жаре вареную курицу, причитая в голос: «Худенький-то какой, одни мослы торчат, ты кушай, Митенька, кушай». А Ира просто смотрела, комкая в руках мокрый платочек.

Я же предпочитал отмалчиваться. Заикание напрочь отбивало желание открывать рот. Да и изображать убитого горем тринадцатилетнего пацана перед чужими людьми у меня получалось откровенно паршиво. Всё моё нутро протестовало против этой жалости. Да, она была искренней. Человечной. Но я терпеть не мог, когда меня жалеют. Ни там, в прошлой жизни, ни здесь. Поэтому и затихарился на верхней полке, прижавшись плечом к теплой стенке вагона и стараясь лишний раз не отсвечивать.