День Советского Сурка 2 (СИ) - Хлебов Адам - Страница 2

Я зачерпываю палочкой последние остатки массы, потом отправляю в рот стаканчик.

Похоже, это отдельное удовольствие — съесть пустой вафельный стаканчик без мороженого.

Дохожу до первой торговой точки, где азербайджанцы в огромных кепках-аэродромах торгуют цветами.

У них в импровизированных витринах, представляющих собой короба со стеклянными стенками и деревянными рёбрами, стоят гвоздики.

— Розы есть?

— Слушай, брательник, зачем тебе розы, возьми гвоздики, любая тебе даст!

— Гвоздики не нужны, нужны розы.

— У меня только гвоздики, посмотри, какой свежий, красивый товар! Всего рубль пятьдесят штука, для тебя лично — рубль!

Он молниеносно извлекает из короба одну гвоздику, расправляет быстрыми движениями бутон и нажимает пальцами на чашечку — зелёный стаканчик, из которого растут лепестки.

— Сам попробуй, уважаемый, какой крепкий! Неделю стоять будет, гарантию даю!

Я не ведусь на его манипуляции и повторяю вопрос:

— Розы есть? Где розы найти?

Он делает вид, что теряет ко мне интерес, убирает цветок обратно и мотает головой.

Я отхожу от него, делаю пару шагов, теперь он понимает, что я пойду искать цветы дальше на рынке. Тогда он снова обращается ко мне:

— Э, брательник, подожди, да. Пойдём.

Он что-то говорит на своём ближайшему продавцу, у которого такая же витрина, и быстрым шагом направляется к грузовому въезду в рынок.

Через сорок минут я возвращаюсь к метро с огромным букетом роз, купленным за сто рублей.

Все девушки и молодые женщины смотрят в мою сторону, улыбаются.

Мне кажется, что я даже в своём прошлом не покупал таких букетов, хотя там я на женщин денег никогда не жалел.

Пока еду обратно, думаю о словах профессора Лебедева. Жаль, я у него не спросил: если моё 26 июля вдруг закончится и я попаду в 27 июля, это будет 27 июля, следующее за моим последним 26 июля, или любое другое, которое я пережил? Например, вчерашнее, или самое первое?

Когда выхожу, то впервые замечаю вывеску «Фотоателье».

Останавливаюсь, потому что в голове рождается мутная идея.

В прежние времена люди специально делали фото на память.

Почему?

Да потому что это была почти единственная возможность сохранить реальный образ человека. В памяти он стирается или в лучшем случае видоизменяется.

Это единственный реальный отпечаток прошлого.

Что если я сфотографируюсь с листком бумаги, на котором напишу: «Вчера было такое-то по номеру двадцать шестое июля. Вчера происходило то-то и то-то, сегодня вот это и вот это. И дальше всё, что помню про текущий день?»

Тогда получается, что непроявленная фотография, так же как и негатив, не будет подвержена перезагрузке.

Я стою и смотрю на вывеску, решаюсь зайти.

В небольшом зале стоит огромных размеров фотоаппарат с чёрным тканым фокусировочным мехом в виде гармошки.

Пахнет кислотными химикатами — резко, как в поликлинике, только не лекарством, а чем-то похожим на серу и уксус.

Кажется, что этот запах… Он будто консервирует время. Если у запаха был бы цвет, то этот я назвал бы черно-белым.

На стенах фотографии моделей, красивых женщин и импозантных мужчин.

Они все смотрят куда-то в сторону.

Блин, а ведь можно попросить…

Напротив фотоаппарата чёрный бархатный занавес.

— Гм-гм, — покашливаю я, обозначая своё присутствие.

Выходит мужчина в очках, в рубашке с закатанными рукавами, с седыми усами, смотрит на меня.

— Добрый день, — приветствую я его.

— Добрый, — отвечает с выжидающим взглядом.

— Мне нужно сфотографироваться.

— Да, пожалуйста, на документ или на память?

— Портрет. Но мне нужно, чтобы в кадре был листок бумаги. Я напишу на нём текст, и вы снимете меня с этим листком.

— Мне нужен портрет с листком, так чтобы в кадре ещё сохранился листок. Важно, чтобы на бумаге всё было читабельно.

— Простите, — отвечает фотограф, — не понял.

— Я напишу на листике текст, буду держать его перед собой, а вы снимите меня с этим листком.

Понимаю заранее, что он должен удивиться моей просьбе.

Фотограф хмурится, молчит секунды три, смотрит на меня поверх очков. Я замечаю, что в его глазах есть всё, что угодно, кроме удивления: и усталость, и непонимание, и раздражение.

— С листком? — переспрашивает.

— Да. С листком бумаги, на котором написан текст.

— Зачем?

— Это не важно.

Он снимает очки. Протирает их платком. Надевает обратно. И говорит — медленно, как объясняют ребёнку:

— Я не смогу вам помочь.

— Я хорошо заплачу за портрет. Вы же делаете портреты? Сколько вы хотите? Пятьдесят, сто рублей?

— Послушайте. Я делаю портреты. Но портрет — это искусство, в нём нет места вашим желаниям. Это работа художника.

Ни хрена себе! Он не соглашается? Не хочет денег? Мало предложил?

Тем временем он продолжает мне вешать лапшу на уши:

— В портрете важна композиция, момент, атмосфера. Это процесс взаимодействия с тем, кого я фотографирую.

Ну да, ну да. Процесс взаимодействия с деньгами того, кого ты фотографируешь.

— Мне не нужна атмосфера и всё такое. Просто — снимите. Двести рублей.

— Не буду.

— Почему?

— Потому что фото с бумажкой для художника — это бред. — Он объясняет это без злости, просто констатирует. — Я людей фотографирую. Мгновения и эпоху. Если хотите конкретно прожитый день, я нахожу и запечатлеваю красоту. А с бумажкой — это что-то из криминалистики. Простите, это не ко мне…

Сука, как ему объяснить, что мне нужно практически то же самое?

Я хочу запечатлеть конкретно прожитый день!

Что фото — это единственный способ сохранить память именно о сегодняшнем 26 июля.

Я застрял в дне, который повторяется, и каждое утро всё стирается.

Но я не могу этого сказать. Потому что это прозвучит для фотографа как ещё больший бред.

Потому что это — и есть бред для всех, кроме меня.

— Послушайте, маэстро, — я делаю последнюю попытку. — Я хочу отправить послание себе из сегодняшнего дня в будущее. Сегодня 26 июля для меня особенный день, и я хочу, чтобы в будущем я не забыл события этого дня. Я знаю, что память ненадёжна. В отличие от фото. Я заберу фото, мне важно точно помнить, что со мной происходило. Разве я многого прошу? Двести рублей.

— Это не вопрос денег.

— Всё вопрос денег.

— Всё хватит! Это для вас всё вопрос денег! Уходите. Вы мне не нравитесь.

— Хорошо, тогда снимите меня для себя, снимите вашего самого неприятного клиента. За деньги. Я же не прошу бесплатно. Без подвоха и без обмана.

Я выкладываю на стол две купюры по сто рублей.

— Они ваши.

Он зависает.

— Двести рублей за портрет с листком?

— Да. Но только листок на фото должен читаться.

Молчание. Он протирает очки снова. Надевает. Берёт купюры, убирает в ящик стола.

— Есть бумага? — спрашиваю я его.

Он молча протягивает мне чистый печатный лист. Я забираю и начинаю писать на нём события вчерашнего и сегодняшнего дня.

— Я готов.

Фотограф сажает меня перед бархатной занавесью на скамейку. В одной руке я держу букет, в другой — бумагу перед собой.

Он подходит к фотоаппарату и скрывается под накидкой такого же чёрного цвета, что и занавес за моей спиной.

Затем молча подвозит аппарат на колёсиках поближе, долго фокусирует. Потом что-то шипит, и лампа в его руке ярко вспыхивает.

Глазам больно. Щелчок.

— Ещё раз. Не вставайте и не двигайтесь.

Процедура повторяется.

— Готово, — сообщает мне фотограф.

— Когда будет готово?

— Через неделю. Третьего августа.

Меня это не очень устраивает, потому что даже если я попаду в 27 июля, нет гарантии, что я в нём не застряну снова.

— Мне нужно завтра, — говорю.

Он смотрит на меня с раздражением.

— Молодой человек, у меня куча заказов, очередь. Если вы думаете, что вы какой-то особенный, то…