Лекарь Фамильяров. Том 13 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 21

— Восемьдесят тысяч, — сказал я. — Плюс стационар отдельно, по восемь в сутки.

Он полез в карман за картой так быстро, что уронил телефон.

— Да сколько угодно, — выпалил хозяин. — Только сделайте.

— Сколько угодно не надо. Надо восемьдесят. Люба выпишет, платите на стойке.

Он вышел.

Хорёк часто дышал под моей ладонью, за десять минут это дыхание не изменилось ни в одну сторону. Пока оно держалось, у меня было время.

Часы показывали без десяти два.

Полтора часа операции, если пойдёт ровно. Ещё минут двадцать на подготовку и мытьё. Бык встанет ближе к четырём, и к этому моменту я должен стоять в холле, а не над столом с раскрытым эфирным каналом.

Я снял часы и положил их на подоконник. И отправил мыться примерно в двадцать минут третьего.

Хорька забрали в операционную и уложили под ингаляционный наркоз, Ксюша обрила ему поясницу и обработала поле, Смолина села к монитору. Гадицкий встал в изголовье с прибором на руках, потому что ставить его было некуда, Ксюша принесла ему табурет, на который он поставил коробку и развернул экран так, чтобы мне было видно, не поворачивая головы.

За дверью Люба говорила кому-то, что доктор занят и что записи на сегодня больше нет.

Пуховик лёг в коридоре у самой двери.

— Начинаем, — сказал я.

Эфирный канал я вскрывал по средней линии, отступив на два сантиметра от последнего ребра.

Когда края разошлись, я увидел узел.

Магистраль была завязана сама на себя, светилась изнутри и шла волной. Такое я видел второй раз в жизни. Первый раз это была цветная вклейка в справочнике, которого в этом мире ещё не издали.

— Дальше руками я его не разберу, — сказал я. — Объём я слышу. Где второй контур входит в первый, сверху или снизу, на ощупь не различается. Вениамин Сергеевич?

Гадицкий смотрел на экран.

— Сверху. Два миллиметра влево от верхней фасции, угол сорок градусов.

Ни одной запинки.

— Принял. Тогда иду под него, а не над ним.

Скальпель я повёл под узел, коротким движением, на длину лезвия.

— Синий контур подхватили, — сказал Гадицкий.

— Ксюша, зажим.

Дальше мы работали в одном ритме.

Каждое движение я называл вслух заранее. Он смотрел на экран и отвечал цифрами. Смолина держала расширители и молчала. Ни одного лишнего слова между нами не прозвучало.

— Иду на верхний виток, беру его на держалку.

— Держалку левее на миллиметр, там вход.

— Левее. Взял. Тяну на себя очень медленно.

— Пошёл. Натяжение падает.

— Держу. Екатерина Андреевна, расширитель на два миллиметра шире, мне не видно нижний край.

— Есть два миллиметра, — сказала Смолина.

Края разошлись, под верхним витком открылся второй, прижатый к фасции.

— Второй виток идёт под фасцию, — сказал я. — Резать фасцию я не буду, там сосуд. Обхожу сверху и веду виток на себя. Что с натяжением на дальнем конце?

— Дальний конец свободен. Всё натяжение на ближнем.

— Тогда работаю с ближним.

Вторую держалку я подвёл под виток, развёл их на полсантиметра.

— Раскрылось, — сказал он. — Просвет полтора миллиметра. Сейчас будет виден вход.

— Ксюша, отсос. Аккуратно, стенки не касайся.

Ксюша вытерла мне лоб.

Я этого не заметил и понял только потом, когда она сделала это второй раз.

— Сколько там? — спросил я.

— Три десять, — сказала Смолина.

Пятьдесят минут. Бык встанет ближе к четырём, и мне надо к этому времени закрыть зверя и вымыть руки.

— Идём дальше.

Первый контур высвободился.

Он лёг ровно, вытянулся и перестал светиться, вслед за ним пошёл второй, легче первого, потому что натяжение с него ушло.

— Хорошо, Веня, — сказал я. — Ещё один ход, и он свободен.

Ни он, ни я на это не обратили внимания.

Я завёл под последний виток лопатку.

Эфир под пальцами поменял цвет.

Он был белым с синевой, а стал алым, сразу, весь, по всей длине, за одно движение волны.

— Стойте! — крикнул Гадицкий.

Рука у меня остановилась.

— Напряжение растёт. Мы не учли вторичную петлю. Она под основной, я её вижу сейчас. Если сейчас потянете, будет разрыв.

Лопатка стояла в миллиметре от узла.

Под ней шла волна, теперь чаще, и на каждой волне алое становилось ярче.

— Три двадцать, — сказала Смолина.

Лопатка стояла там же, где остановилась, в миллиметре от узла, я держал её на весу, не давая себе довести движение и отвести его назад. Под ней шла алая волна.

Паниковать было некогда, думать никто не мешал.

— Где вторичная петля входит в узел? — спросил я. — Снизу или сбоку?

Гадицкий смотрел на экран.

— Снизу. Под первым контуром, три миллиметра от края, угол пологий.

— Тогда первый я не трогаю, — сказал я. — Иду под вторичную, снимаю с нее натяжение. Первый потеряет опору и сойдёт сам.

— Он может не сойти, — обронила Смолина.

— Тогда я вернусь к нему. Сначала петля.

Я убрал лопатку и сменил на самую тонкую из тех, что у нас есть.

— Веду под петлю справа налево. Ксюша, держи отсос в двух сантиметрах, не ближе.

— Правее на полмиллиметра, — сказал Гадицкий. — Там край основного контура, вы его сейчас заденете.

— Правее. Обхожу, — продолжил я.

— Прошли. Угол держите тот же.

Я вёл лезвие под его голос.

Диктовал он цифрами, коротко, без единого лишнего слова, и каждый свой поворот я всё равно называл вслух, потому что руки были мои и отвечать за них мне.

— Захожу под петлю на всю длину, — сказал я. — Зажим сюда. Держу.

— Стойте, — сказал Гадицкий. — У вас на конце петли утолщение, я его вижу. Два миллиметра, оно шире просвета.

Я остановился и посмотрел сам.

Утолщение было, и без экрана я принял бы его за край основного контура, потянул и порвал.

— Вижу, — сказал я. — Это не утолщение, это она сама на себя намотана вторым слоем. Слоёв два, и снимать их надо по очереди. Ксюша, вторую держалку.

— Есть вторая, — сказала она.

— Беру верхний слой. Веду вправо. Екатерина Андреевна, свет мне на два пальца левее.

Лампу Смолина подвинула, не глядя, и попала точно.

Верхний слой сошёл первым.

Он раскрутился сам, едва я снял с него натяжение, и лёг рядом с основным контуром, под ним открылся второй, тоньше и бледнее.

— Нижний идёт свободно, — сказал Гадицкий. — Ничего под ним нет.

— Тогда веду его до конца, — сказал я.

— Натяжение пошло вниз, — доложил Гадицкий. — Восемь. Шесть.

Ксюша промокнула мне лоб.

— Четыре. Два, — сказал Гадицкий.

Алое под пальцами стало розовым.

Оно медленно уходило из цвета, я успел досчитать до шести, пока эфир не сел в свой обычный тон, белый с синевой.

Петля распалась.

Верхний контур постоял недолго без опоры и соскользнул сам, туда, куда ему полагалось лечь, и вытянулся вдоль магистрали.

— Свободен, — выдохнул Гадицкий.

Я положил лопатку на лоток.

— Сколько? — спросил я.

— Пятнадцать тридцать восемь, — ответила Смолина.

Я опустил руки на хорька и послушал.

Ядро шло одним ритмом. Ровным, чистым, без второго слоя поверх, и на выдохе оно больше не запаздывало.

— Закрывать, — велел я. — Екатерина Андреевна, ваш шов. Узловой, семь узлов, натяжение не давайте, у него кожа тонкая.

— Поняла, — сказала она.

— Ксюша, грелку в стационар и самую нижнюю клетку.

— А поилку низкую? — спросила Ксюша.

— И поилку низкую, — кивнул я.

Смолина взяла иглодержатель.

Шила она быстро, на третьем узле я уже отходил от стола и стягивал перчатки.

Из холла ударило.

Грохнуло так, что на лотке подскочили инструменты и зазвенели, звон шёл ещё какое-то время после самого удара.

Первая мысль у меня была не про быка.

— Вениамин Сергеевич, — сказал я. — Закрывайте с Екатериной Андреевной. Из операционной не выходить.

— А что там? — спросил он.