Передел мира (СИ) - Смирнов Роман - Страница 11

— Узкое, — согласился Берия. — Но есть. Пока есть.

— Вот и надо в него проскочить. — Волков поднялся. — Спасибо. Держи мне американца под глазом день и ночь. Чуть он замахнётся всерьёз — я должен знать в тот же час. От этого теперь всё зависит.

Берия кивнул, закрыл тетрадь и вышел так же тихо, как вошёл, оставив по себе, как всегда, лёгкий холодок, который Волков давно за ним замечал и давно перестал ему удивляться: такая была служба, такой был человек, и другого на этом месте Волков не хотел.

Василевского он вызвал следом, и тот пришёл быстро, уже с папкой, потому что начальник Генштаба, в отличие от прочих, часто угадывал, о чём пойдёт речь, ещё не переступив порога.

— Читал? — спросил Волков, кивнув на сводку.

— Читал, товарищ Сталин.

— И что думаешь?

Василевский помолчал, как всегда, прежде чем ответить по существу; он не любил говорить, не подумав, и Волков ценил в нём эту неторопкую основательность.

— Думаю, что если брать, то теперь, — сказал он ровно. — Позже нельзя будет. Позже японец капитулирует американцу, и всё, что за Амуром, станет неприкосновенным. А сейчас — можно. Сейчас он ещё воюющая сторона.

— Вот и я так думаю. — Волков встал, прошёлся по кабинету. — Успеем?

Тут Василевский чуть замялся, и в этом замешательстве была вся правда, которую он не хотел, но обязан был сказать.

— Трудно, товарищ Сталин. Очень трудно. Войска надо перебросить с запада, а это тысячи вёрст, одна дорога, Транссиб. Перебросить скрытно, чтоб японец не всполошился раньше времени. Развернуть, снабдить, поставить на исходные. По-хорошему на такое надо месяца три-четыре. А у нас, вы говорите, недели.

— Недели, — подтвердил Волков.

— Тогда придётся делать за недели то, на что кладут месяцы. — Василевский сказал это без жалобы, просто констатируя. — Погоним людей и технику через всю страну в бешеном темпе. Многое придётся делать внахлёст, недоделывая, на ходу. Риск большой. Но… — он поднял глаза, — но сделать можно. Если гнать без передышки и если повезёт с погодой, сделать можно.

Он раскрыл папку, достал карту, разложил на столе, не европейскую, к которой все привыкли за эти годы, а другую, забытую, дальневосточную, и оба они склонились над ней.

— Вот, гляньте, товарищ Сталин, как я это вижу. — Палец Василевского пошёл по карте. — Одним кулаком тут не возьмёшь, растопыренной пятернёй тоже. Бить надо тремя стрелами, разом, чтоб японец не понял, где главная, и заметался. Отсюда, из Забайкалья, — главный удар, танками, через степь и через Хинган. Хинган — хребет, японец считает его непроходимым для большой техники, потому и держит там слабее. Вот через него мы и полезем, где не ждут. Оттуда, с севера и с востока, от Амура и от Приморья, — ещё две, встречные, через тайгу и через реки. Три стрелы сойдутся вот здесь, в середине Маньчжурии, и Квантунская армия окажется в мешке прежде, чем успеет развернуться фронтом.

Волков смотрел на карту, на сходящиеся стрелы, и молчал, вникая. План был дерзкий, дерзкий той трезвой, рассчитанной дерзостью, какую он ценил больше осторожности, потому что осторожностью войн не выигрывают.

— Хинган, говоришь, непроходим, — сказал он. — А мы через него танками.

— Танками, товарищ Сталин. Трудно будет, страшно трудно, безводье, кручи, техника горит на подъёмах. Положим машины, намучаемся. Но пройдём — и вывалимся японцу в тыл там, где он нас вовсе не ждёт. Это дороже всех трудностей. Внезапность стоит крови, но крови она же в итоге и сберегает: тот, кого застали врасплох, не дерётся, а бежит.

— А снабжение? Прокормишь три стрелы за тыщи вёрст от баз?

— Это самое тяжёлое, — признался Василевский. — Горючее, вода, боеприпасы — всё за спиной, всё по одной дороге, всё впритык. Если завязнем, если японец опомнится и втянет нас в затяжную — можем сесть на голодный паёк в чистом поле. Оттого и нельзя вязнуть. Оттого вся ставка на темп: пройти, смять, дойти до цели прежде, чем кончится то, что везём с собой. Это война не на измор, а на скорость. Гонка. Кто быстрее — мы через Маньчжурию или японец в чувство.

— А японец? Силён там, в Маньчжурии?

— Силён. Квантунская армия — не мальчики. Миллион штыков, укрепрайоны, доты, готовились годами. Но, — Василевский чуть прищурился, — но они готовились к обороне вообще, а не к тому, что мы навалимся вот так, сразу, всей тяжестью, с трёх сторон и без передышки. Немца мы бить научились. Этот, японец, дерётся иначе, упрямее, до последнего, в плен не идёт — но и он не выстоит против того, что мы на него обрушим, если обрушим внезапно. Вся штука во внезапности. Если он нас ждёт — умоемся кровью. Если не ждёт — сомнём.

Волков остановился у окна, помолчал.

— Значит, он не должен ждать, — сказал он. — Ни японец, ни… — он чуть усмехнулся, — ни американец, если на то пошло. Пусть все узнают, когда уже будет поздно что-либо менять.

Оставалось одно, о чём оба они до сих пор не сказали вслух, потому что это было не по военной, а по иной, тяжёлой части.

Пакт.

С Японией у державы был пакт. Договор о нейтралитете, подписанный в своё время честь по чести, по которому обе стороны обязались не воевать друг с другом. Японец этот пакт, надо отдать ему должное, соблюдал: все страшные годы, пока держава билась на западе на пределе сил, японец в спину не ударил, хотя мог, и соблазн был велик. Держал слово. И вот теперь этот пакт предстояло разорвать, и разорвать первым, напав на того, кто слова не нарушил.

Волков не обманывался насчёт того, что это было. Это было нехорошо. Это было то самое вероломство, тот самый удар в спину недобитому, за который он сам, всей душой, презирал немца, начавшего когда-то так же — без объявления, по спящим, вопреки подписанному. И вот теперь он собирался сделать то же самое. Разница была лишь в том, что немец бил, чтобы поработить, а он собирался бить, чтобы вернуть отнятое и запереть свой дом. Но для японца, на которого падёт удар, разница эта будет невелика.

Он это понимал. И всё же не колебался, потому что был не философ, а глава державы, и знал твёрдую, невесёлую истину власти: государству нельзя быть чистеньким, если оно хочет уцелеть и стоять. Чистеньким можно быть частному человеку, у которого за спиной нет ста миллионов и тысячи вёрст границы. А тому, кто держит державу, порой приходится брать грех на душу — не для себя, для державы, — и нести его молча, не оправдываясь, потому что оправданий тут нет, а есть только необходимость, которая тяжелее всякой морали.

— Пакт разорвём, — сказал он ровно, будто речь шла о чём-то простом. — Как положено, через ноту, чтоб хоть форма была соблюдена. Пусть Молотов подготовит. Вручим — и в тот же час ударим, чтоб между словом и делом у японца не осталось времени опомниться и приготовиться.

— Это будет… — Василевский подбирал слово, — это будет не очень красиво выглядеть, товарищ Сталин. В глазах света.

— Не очень, — согласился Волков. — Совсем не красиво. Ну да свет нам этого Сахалина не вернёт и Курил не отдаст, а мы себе вернём и возьмём. Пусть свет поморщится. Поморщится и забудет, а земля останется наша. — Он помолчал, добавил тише, глуше: — В большом деле, Александр Михайлович, чистых рук не бывает. Кто хочет чистых рук, тот пусть в монахи идёт, а не державу держит. Мы с тобой руки уже давно замарали, по локоть, и ещё замараем, покуда живы. Такая наша работа. Кто-то должен и её делать.

Василевский молчал. Он был человек верующий по-своему, по-солдатски, в порядок, в долг, в присягу, и это, задуманное, шло чуть вразрез с той солдатской чистотой, которую он в себе берёг. Но он был и человек государственный, и понимал правду того, что сказал вождь, даже если правда эта была ему не по душе.

— Сделаем, товарищ Сталин, — сказал он наконец. — Раз надо — сделаем.

— Надо, Александр Михайлович. Ох как надо. — Волков вернулся к столу, придвинул карту, ту самую, восточную, на которую в последние годы почти не смотрел, потому что вся беда шла с другой стороны. Теперь он глядел на неё долго, водил по ней пальцем — по Амуру, по хребтам, по островной гряде, запиравшей выход в океан. — Гляди, какая штука, — сказал он, не оборачиваясь. — Издавна эта дверь стояла открытой, и всё это время в неё дуло. А мы её сейчас возьмём и запрём. Раз и навсегда. Внукам спасибо скажут, что заперли. Не за то спасибо, как заперли, — про это внуки, может, и морщиться будут, — а за то, что заперли. История, Александр Михайлович, помнит не то, какими руками бралось, а то, что взято. Руки забываются. Земля остаётся.