Повод к вызову. Скорая приезжает ко всем - Фарг Вадим - Страница 4

Кожа у пациента была холодной и сухой. Не прохладной из-за спазма сосудов, а по-настоящему холодной.

– Восемьдесят пять на пятьдесят, – сообщил Костя после первого измерения. – Перепроверю вручную. Сатурация… семьдесят два. Нет, сто восемь. Теперь прибор погас.

– Батарейки? – спросил он, постучав по пульсоксиметру.

– Характер у него скверный. Возьмите второй.

Второй прибор сначала ничего не показал, потом задумался и выдал значок ошибки. Костя стал искать пульс на лучевой артерии, переставил пальцы и нахмурился.

– Не определяется.

– Смотрите на сонной.

Он проверил шею пациента, задержался там дольше обычного и тихо сказал:

– Тоже почти нет.

Я приложила пальцы сама. На сонной ощущалось редкое ленивое движение, его сердце выполняло обязанности, без премий и с твёрдым намерением уволиться. На лучевой действительно было пусто. При этом Виктор Андреевич смотрел на нас с раздражённым достоинством и жаловался, что от пальпации останутся следы.

– Если мы ничего не сделаем, след останется один, – предупредила я. – В годовой статистике смертности.

Плёнка выползла из кардиографа. Низкий вольтаж, выраженная брадикардия, комплексы такие, словно аппарат регистрировал пациента через две стены из соседнего подъезда. Явного острого инфаркта не было, но боль в груди, гипотония и одышка уже давали достаточно оснований не устраивать на кухне консилиум.

На вопрос о лекарствах Виктор Андреевич ответил привычное родственникам и медикам «ничего». Лена тут же сдала его, что в поликлинике обнаружили низкий гемоглобин и велели обследоваться, но пациент решил, что занятость, характер и, возможно, свёкла справятся лучше препаратов железа.

Молодая женщина у двери, по имени Света, дочь пациента, принесла мятый бланк анализов. Гемоглобин пятьдесят четыре, эритроциты снижены, остальные цифры выглядели так, будто лаборатория три недели назад пыталась сообщить о катастрофе, но не нашла с чего начать.

– Я записала его к гематологу, – сказала Света, прижимая ладонь ко рту. – Он не пошёл.

– Был занят, – буркнул Виктор Андреевич.

– Чем, пап?

– Жил, как все нормальные люди.

В устах человека с почти отсутствующим пульсом это прозвучало неубедительно.

Я приготовила катетер и сообщила, что мы обеспечим венозный доступ, начнём инфузию и повезём его в стационар. Виктор Андреевич немедленно вспомнил о праве на отказ.

– Конституция позволяет гражданам принимать множество неудачных решений, – сказала я. – Но сначала я перечислю последствия, а вы распишетесь, что всё поняли.

– Мне нельзя в больницу.

– Почему? Религия не позволяет? Или у вас розыск и алименты?

– Это личное.

При сборе аллергологического анамнеза он назвал железо. Лена фыркнула, ведь по её версии, пациент просто не любил таблетки. Я достала из укладки ампулу железосодержащего препарата, не для введения, разумеется, а чтобы проверить реакцию. Едва стекло блеснуло у меня в пальцах, Виктор Андреевич отдёрнул руку и ударился локтем о холодильник. На запястье у него тут же проступило красное пятно.

Костя наклонился ближе.

– Это контактная реакция? Но ампула закрыта.

– Уберите, – процедил пациент, не сводя глаз со стекла.

Я вернула ампулу в укладку и спросила:

– Родовая аллергия?

Он понял вопрос правильно. Посмотрел на меня коротко и тяжело.

– Сильная.

Костя услышал про наследственную непереносимость. Версия ему не понравилась, но худо-бедно её ещё можно было записать в медкарту.

Я осмотрела слизистые и попросила открыть рот. Пациент отказался. Пришлось пригрозить, что иначе Лена подробно расскажет обо всех народных средствах, которыми его лечили. Он оценил обе опасности и выбрал осмотр.

Клыки оказались аккуратными и совершенно настоящими. Правый пересекала тонкая трещина. Дёсны были почти белыми.

– Когда нормально ели?

– Утром. Пил кофе.

– Кофе – это напиток. В еду его переводят только в ординаторской после третьего дежурства подряд.

Виктор Андреевич отвернулся к холодильнику. Там висели детские рисунки, фотография Светы в выпускном платье и магнит из Ярославля. Обычная семейная жизнь, собранная на дешёвом металле. Иногда холодильник даёт больше анамнеза, чем родственники.

На чёрном экране телевизора отражались стол, табуретки, согнутая спина Кости, мои руки и Лена у двери. Место, где лежал пациент, оставалось пустым.

Костя заметил это не сразу. Посмотрел на экран, затем на Виктора Андреевича и протёр телевизор краем перчатки.

– Похоже, матрица выгорела, – пробормотал он скорее для себя.

– Телевизор новый, – сказала Света.

– Тогда блик. Или угол такой.

Я отвернулась, чтобы не мешать человеку спасать научную картину мира. Каждый проводит реанимацию доступными ему средствами.

Когда частота на мониторе поползла вниз, Света присела рядом с отцом и взяла его за руку.

– Пап, поехали. Я буду с тобой, слышишь? Я никуда не уйду.

Он вздрогнул, будто именно этого и боялся.

Я попросила женщин выйти. Нам требовалась самая болезненная манипуляция на скорой – разговор без родственников. Лена оставила дверь открытой ровно на ширину семейного любопытства, но Саныч встал в проёме, и любопытство быстро уменьшилось.

– Сколько дней не питались? – спросила я.

– Четыре.

– Донорский банк?

– Регистрация просрочена.

– Синтетические смеси?

– Не усваиваются.

– Животные?

Он поморщился.

– Я тридцать лет изображал приличного человека не для того, чтобы на старости пить из соседского лабрадора.

За дверью раздался короткий звук. Саныч кашлянул и очень спокойно произнёс:

– Собаку никто не тронет.

Костя замер над системой.

– Простите… А что именно он должен пить?

– Жидкое белковое питание, – ответила я.

– При тяжёлой анемии, – подхватил Костя и кивнул собственной версии. – Понятно.

Ничего ему не было понятно. Но человеческий мозг устроен заботливо, что если факты противоречат реальности, он сначала проверит прибор, затем зрение, образование и батарейки, и лишь в самом конце саму реальность. Но до этого Кости предстояло отработать ещё не одну смену.

Виктор Андреевич боялся стационара не из-за анализов. Он боялся, что там возьмут кровь и Света увидит, что именно течёт у её отца по сосудам. Костя подключил раствор, помолчал и спросил:

– Вы не больницы боитесь. Вы боитесь, что дочь что-то узнает, да?

Пациент посмотрел на него остро.

– Я не болен.

– Тогда чего вы испугались, когда она вошла? До этого вы спорили со всеми и чувствовали себя бодрее.

– Я не боюсь Свету.

– Я не сказал, что вы боитесь её.

Костя сел рядом на корточки. Не нависал и не уговаривал, он просто ждал. За стеной кто-то сверлил бетон: Москва уважает чужие кризисы, но ремонт ведёт по расписанию.

Наконец Виктор Андреевич закрыл глаза.

– Она думает, что я её отец.

– А вы?

– Я её вырастил.

– Это не совсем ответ.

– Это единственный ответ, который имеет значение.

Я уже приготовилась вмешаться. Молодые сотрудники в такие минуты любят говорить о доверии и прочих прекрасных вещах, особенно если им не придётся потом жить с последствиями. Но Костя посмотрел на выпускную фотографию Светы и сказал без нажима:

– Можно не рассказывать всё сегодня. Но если вы умрёте, разговора уже точно не будет.

Он сказал это без пафоса, почти сухо. Я взглянула на него внимательнее. Стажёр с глазами, оказывается, умел не только смотреть.

Виктор Андреевич долго молчал, потом спросил, в какой стационар его повезут.

– Куда примут, – честно ответила я.

Он скривился:

– То есть вы сами не знаете.

– Вот видите, вам уже лучше. Появился здоровый пессимизм.

Выносили его на кресле. Света шла рядом и держала отца за плечо. На лестнице Костя дважды предлагал Санычу смениться. Тот соглашался, что Костя, вероятно, способен понести, но кресло не отдавал.