Повод к вызову. Скорая приезжает ко всем - Фарг Вадим - Страница 2

– Он слишком новый, – сказала я Нине Аркадьевне. – Честный и с блеском в глазах. У него лицо человека, который на допросе начнёт показания с детского сада, чтобы ничего не упустить.

– Я умею хранить врачебную тайну, – возразил Костя. Голос у него стал твёрже, хотя уши всё ещё были красными. – И понимаю ответственность.

– Врачебную тайну хранить несложно. Пациенты обычно сами рассказывают её соседям раньше, чем мы успеваем заполнить карту. Нам иногда приходится хранить такое, после чего диагноз звучит как безобидная сплетня.

Он нахмурился. По лицу было видно, как его разум перебирает объяснения: психиатрический профиль, ВИЧ-бригада, ведомственные пациенты, свидетели под защитой. До правильной версии ему было далеко. Разум вообще очень сложная штука, если человек не готов признать очевидное, копыта он объяснит ортопедической обувью, а отсутствие пульса особенностями тонометра.

Нина Аркадьевна вернулась к журналу и сухо подвела итог:

– До окончания проверки никого из тринадцатой не переводим. Лапшин теперь ваш сотрудник, пусть и очень новый. После проверки решим.

«После проверки» в государственном учреждении означает примерно то же, что «после дождичка в четверг», только дождь иногда действительно идёт.

– А долго она продлится? – спросил Костя.

– Пока не найдутся ампулы.

Он помолчал, посмотрел на сейф и задал вопрос, который всем остальным хватило опыта не произносить:

– А если они не найдутся?

Мы с Ниной Аркадьевной одновременно повернулись к нему. У мальчика обнаружился редкий талант задавать правильные вопросы в обстановке, где за них принято наказывать.

– Тогда, Константин Игоревич, – сказала я, – вы получите бесценный опыт стабильной занятости.

Из коридора донёсся треск рации. Помехи пожевали первые слова, затем голос диспетчера сообщил:

– Тринадцатая, готовность на выезд. Мужчина, пятьдесят восемь лет, боль в груди, первичный вызов. Родственники встретят у подъезда.

– Адрес повторите, – крикнула я.

Рация проглотила половину названия улицы, но номер дома всё-таки отдала.

– Квартиру скажут по прибытии, – добавил диспетчер.

Разумеется. Родственники всегда считают важным сообщить, что больной умирает, но номер квартиры воспринимают как интимную подробность.

Я забрала у Кости направление и кивнула на выход:

– Идёмте, санитарная тревожность. Познакомитесь с коллективом в процессе ишемии.

– Уже на вызов? – переспросил он, вскинув рюкзак. – Мне даже форму не надо где-то зарегистрировать?

– Можете подождать, пока боль за грудиной пройдёт. Если пациент умрёт, форма вызова станет короче, но родственники почему-то редко ценят нашу экономию времени.

Он рванул к двери, зацепил плечом косяк, вернулся за папкой и снова остановился:

– А контейнер с едой куда поставить?

– В холодильник и обязательно подписать. Неподписанная еда после двух часов ночи считается бесхозной и переходит в коллективную собственность. Особенно котлеты.

Костя кивнул с такой серьёзностью, будто услышал выдержку из санитарных правил. Тут я впервые почувствовала к нему слабую жалость. Состояние обычно проходящее, хорошо лечится двумя вызовами на пятый этаж без лифта.

Пока новичок устраивал провизию, я ещё раз осмотрела сейф. Замок был цел, пломба не повреждена, но защитный узел на металле оказался смазан. Не сорван, а именно смазан, словно кто-то провёл по знаку мокрым пальцем и уговорил его забыть о служебных обязанностях. Так мог сделать человек, знакомый с магической защитой. Или сама вода. Живая вода плохо переносит длительное хранение и со временем приобретает характер, обычно тяжёлый.

Я коснулась дверцы. Металл оставался холодным, несмотря на жару. Под пальцами на секунду появилась белёсая линия, сложилась в знак и исчезла.

След чужого вмешательства.

– Ну что, нашли? – спросила Нина Аркадьевна. Она старалась говорить равнодушно, но губы поджала. Ей тоже было страшно, просто должность позволяла называть страх контролем ситуации.

– Пока только ещё одну причину не доверять людям.

– Для этого инвентаризация не нужна.

Она заперла журнал в стол, а ключ убрала в карман халата, где звенели ещё шесть. Половина давно ничего не открывала, но выбросить старый ключ в медицинском учреждении никто не решается, вдруг где-нибудь существует дверь, которую потом заставят предъявить комиссии.

Во дворе ждала наша «Газель», но белая по документам и серо-бурая по жизненному опыту. Июльское солнце раскалило крышу, а под дворником торчала реклама доставки продуктов за пятнадцать минут. Скорая таких обещаний не давала.

Саныч стоял у распахнутой боковой двери, закатав рукава форменной рубашки. Волос на его предплечьях хватило бы на небольшое пушное хозяйство. Сам он объяснял это кавказской наследственностью, хотя родился под Вологдой и Кавказ видел только на упаковке минеральной воды.

– Знакомься, – сказала я. – Костя Лапшин, медбрат. Ошибка отдела кадров в человеческом обличье.

Саныч спокойно оглядел новичка и пожал протянутую руку очень осторожно. Он вообще осторожно обращался с людьми, слишком хорошо их знал.

– Саныч.

– Александр Николаевич? – уточнил Костя.

– Александр Николаевич я, когда провинился или когда премию дают. Премию давно не давали.

Костя улыбнулся, и Саныч ответил ему короткой улыбкой. Они приняли друг друга подозрительно быстро. Мужчины способны выстроить доверие на одном рукопожатии, одинаковом и совместном молчании. Потом пять лет работают рядом и не знают, как зовут жён друг друга.

Я проверила укладку, кислород, крепление баллона и дефибриллятор. Саныч заверил, что всё на месте, включая давление в колёсах.

– «На месте» – это не показатель давления, – напомнила я. – В прошлый раз оно тоже было на месте, пока колесо не стало квадратным.

Он вздохнул и полез за путевым листом. Костя тем временем поставил рюкзак на сиденье, перенёс на пол, увидел грязь и поднял обратно. Я не вмешивалась. Первые минуты в машине показывают человека лучше любой характеристики. Новичок пристегнул укладку, проверил фиксатор кислородного баллона и убрал ноги из прохода.

Шансы дожить до конца смены у него заметно выросли.

Саныч уже собирался закрывать дверь, когда вдруг замер. Втянул воздух чуть глубже обычного, провёл ладонью по обивке и заглянул под каталку. Лицо у него стало неподвижным. Такое выражение появлялось в двух случаях, если рядом была кровь или если кто-то трогал машину без разрешения. Второе он иногда переживал тяжелее.

– Ночью здесь кто-то был, – сказал он. – Уже после мойки.

Костя оглянулся на здание подстанции.

– Может, санитар заходил? Или механик что-нибудь проверял?

Саныч посмотрел на меня. Остаточный след я почувствовала почти сразу, как только перестала злиться на отдел кадров: сырая земля и сладковатый запах воды из вазы, где цветы простояли на неделю дольше приличного. На внутренней ручке задней двери темнел влажный отпечаток ладони. Пять пальцев, человеческие пропорции.

Почти человеческие.

– Камеру смотрел? – спросила я.

– Она ночью моргала.

Ну конечно. Камеры всегда моргают именно в тот момент, ради которого их установили.

Костя достал блокнот.

– Надо сообщить охране и зафиксировать след, пока он не высох. Может быть, ещё отпечатки снимут.

– Ничего пока не записывайте, – сказала я резче, чем собиралась.

Он замер, держа ручку над страницей.

– Почему? Если в машине был посторонний, это же нарушение.

– Потому что у нас мужчина с болью в груди, которому сейчас гораздо интереснее дожить до ЭКГ, чем узнать, кто нюхал нашу каталку. Вернёмся и сразу разберёмся.

Это была правда. Не вся, но для первого рабочего дня человеку редко требуется полная доза.

Влажный отпечаток уже высыхал, оставляя тонкую серую кайму. В центре ладони проступил маленький круг, такой же, какой я видела на защитном узле сейфа.