Петербургский врач 8 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 36

Около дома вечер нам испортили.

На улице нас ждал молодой человек в штатском пальто и барашковой шапке. Увидев нас, он шагнул навстречу, приподнял шапку перед Анной и сказал вполголоса:

— Вадим Александрович? Андрей Платонович просит быть у него теперь же. Дело срочное, ждать нельзя.

Вечер отдыха, стало быть, отменялся. Я оглянулся на Анну. Она уже все поняла и кивнула.

— Иди. Ужин будет ждать, сколько нужно.

К уже хорошо известному дому я подошел уже в сумерках. Злость на отнятый вечер пришлось оставить за дверью: в комнате, кроме Ракитина, сидели двое.

Первый был из тех людей, которых забываешь, еще не договорив с ними: неопределенных лет, в сером пальто, с лицом, на котором глазу не за что уцепиться. Второй в эту комнату не вписывался никак. Полный, немолодой, с живыми навыкате глазами и подвижным ртом, в пальто с бархатным воротником, он сидел, поставив на колени плоский лакированный ящик вроде этюдника, и из него отчетливо пахло пудрой. В жандармском хозяйстве он смотрелся, как виолончель в караульном помещении. Я бы поставил все жалованье, что человек этот служит по театральной части, и, как выяснилось через десять минут, не ошибся бы.

— Садитесь. Знакомить вас пока не буду, обойдемся без имен, так всем спокойнее, — Ракитин был хмур как никогда.

— Дело такое, — продолжил он. — Несколько дней назад в городе объявился кореец. По бумагам — Ким Сын Хо, корейский подданный, комиссионер: скупает женьшень и панты для аптечных домов. Бумаги чистые, вид на жительство в порядке, за постой платит вперед. Живет на Пристани, в меблированных комнатах.

— И что с ним не так?

— С ним все не так, хотя и понемногу. Комиссионер, но за эти дни провел только две встречи с поставщиками, и обе ни о чем. Зато гуляет много. Ходит без видимой цели, кругами. Деньги тратит свободно. И главное! Сегодня он прошел вдоль забора вашего госпиталя, всю длину, не спеша, и постоял против ворот, минут десять, будто ждал кого-то. Никого не дождался и ушел.

— Корейцы у японцев на посылках ходят часто, — сказал сидевший у стены серый человек. Голос у него был под стать наружности, без примет. И добавил:

— Через Корею им удобно: и бумаги настоящие, и подданство не японское.

— Вот-вот. — Ракитин повернулся ко мне. — Кто он и что ему нужно возле вашего госпиталя, я не знаю, и это мне не нравится, особенно теперь, после наших с вами последних разговоров. Просьба к вам простая: посмотрите на него, не встречались ли где, особенно на японской территории. Душа чувствует, что здесь что-то не так. Не вас ли он ждал около госпиталя. Если там кого-то ждать, то вы — первый кандидат!

— Посмотрю. — Я пожал плечами. — Только учтите, могу и обознаться.

— Можете. А можете и не обознаться. Вы уж постарайтесь сделать именно второе.

Ракитин кивнул на человека с этюдником.

— И еще одно. Я не хочу, чтобы он вас видел, поэтому смотреть вы пойдете с чужим лицом. Прошу.

Человек с этюдником поднялся, и с этой секунды в комнате распоряжался он.

Меня усадили к лампе, повязали простыней, как в парикмахерской, и лакированный ящик раскрылся. Внутри, в гнездах, лежали коробки, кисти, гребни, волосяные мотки, склянки с лаком. Он работал молча, только иногда отстранялся, склонив голову набок, как художник от мольберта. Пахло спиртом и канифолью. Он прошелся по моим бровям, отчего они сделались гуще и темнее, подклеил волосок к волоску усы, потом небольшую бородку, тронул виски сединой, велел заложить за щеки по упругому валику, и лицо стало шире и старше. Потом на нос сели очки в железной оправе с простыми стеклами, а поверх моего пальто — потертый полушубок и шапка, извлеченные откуда-то из соседней комнаты.

В зеркале, которое мне подали, сидел незнакомый человек: приказчик средней руки лет сорока, с лицом, каких на Пристани десятки и сотни.

— Родная жена не узнает, — сказал я.

— Узнает, — вздохнув, ответил мастер.

— Жены узнают не по лицу, а по походке и по плечам. Извольте не держать спину. Вы держите ее, как человек, привыкший стоять над столом и командовать. А вы теперь приказчик, вам всю жизнь кланяться. Ссутультесь. Руки в рукава. Шаг мельче.

Я ссутулился, спрятал руки и прошелся по комнате мелким шагом. Ракитин посмотрел на это без улыбки и кивнул:

— Годится. Едем.

Возок, в котором сидели мы с Ракитиным, поставили на Пристани, наискось от меблированных комнат, между ломовыми санями и штабелем бочек. Смеркалось, зажигались окна, фонарщик прошел со своей лестницей.

Прождали около часа. Ракитин молчал, я тоже: разговаривать не тянуло. Потом дверца приоткрылась, появился какой-то человек, которого я раньше не видел, и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Вышел. Пошел по Китайской, вниз. Зашел в колониальный магазин, где чай и табак. Один.

— Ступайте, — сказал Ракитин мне. — Войдете, спросите чего-нибудь, встанете поближе. Смотреть вполглаза. Насмотритесь — выходите и возвращайтесь.

Я вылез, ссутулился, как было велено, и пошел.

Колониальный магазин светился всеми окнами. Внутри было тепло и пахло сразу всем: чаем, кофе, копченостями, керосином от ламп. За прилавками двое приказчиков, у полок пара покупателей. Кореец стоял у чайного прилавка, спиной ко входу, и старший приказчик выставлял перед ним жестянки с чаем, одну за другой.

Я подошел к соседнему прилавку, спросил фунт стеариновых свечей и кусок мыла, и, пока младший приказчик взвешивал и заворачивал, встал вполоборота, как человек, от нечего делать глазеющий на чужие покупки.

Кореец был одет как коммерсант со средствами: хорошая шуба с выдровым воротником, меховая шапка в руке. Невысокий, сухощавый, подстрижен коротко. Он поднял одну из жестянок, повернул ее к лампе, чтобы прочесть ярлык, и наклонил голову набок — коротким, точным движением.

Это движение я уже видел. В вагоне, над раскрытым кофром, когда пальцы в белой перчатке шли вдоль ряда аптечных банок. И потом на лестнице заезжего дома в Инкоу, над рюмкой коньяка, под разговор о немецкой и японской хирургии.

Свет лампы ярко лежал на его лице, и все сомнения исчезли.

У чайного прилавка, выбирая чай для аптечных домов Сеула, стоял поручик Каяси. Военная жандармерия. Тот самый, что перед Инкоу перетряхивал мои кофры и мял пальцами пироксилиновую вату.

* * *

Глава 15

Приказчик подал мне сверток, я расплатился, буркнул «благодарствуйте» (так, чтоб никто не слышал), и вышел, не взглянув больше в сторону чайного прилавка. На улице повернул, прошел мимо освещенных витрин до угла, и сел в возок. Лошадь взяла с места.

— Ну? — сказал Ракитин.

— Это не кореец, — я вынул дурацкие валики из-за щек.

— Это поручик Каяси. Военная жандармерия. Тот самый, что проверял нас в поезде перед Инкоу и мял пальцами мою взрывающуюся вату. Он же потом приходил ко мне на квартиру, пил коньяк и рассуждал о немецкой хирургии. То есть я видел его долго, вблизи, при хорошем свете. Ошибки нет.

— Точно?

— Я узнал его раньше, чем разглядел лицо. По движению, которым он наклоняет голову. А потом свет лег на его лицо целиком. Это он.

Ракитин молчал, пока возок не свернул с Китайской. Потом постучал кучеру в переднюю стенку и назвал переулок неподалеку от знакомого мне серого дома.

— Так, — сказал он. — Этого я боялся больше всего, и, как водится, именно это и случилось. Едем. Ночь будет длинная, предупреждаю сразу.

С квартиры он первым делом услал человека с запиской. Мне Ракитин налил чаю, сам сел напротив и заставил рассказать все еще раз, с самого входа в магазин: где стоял, как падал свет, что покупал Каяси, на кого смотрел и не поглядывал ли в мою сторону. Я рассказал. В мою сторону Каяси не смотрел вовсе, и это, по словам Ракитина, было единственной хорошей новостью за вечер.