Петербургский врач 8 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 3

На столе, на расстеленной клеенке, лежало имущество моего пациента. Ватная китайская куртка с разрезанным рукавом, бурая от крови. Одежда. Револьвер — хорошей работы, ухоженный, не из тех, что покупают на последние деньги. Пачка бумаг. Деньги: китайские, стопка иен и немного русских рублей.

— Полюбуйтесь, доктор. — Ракитин кивнул на бумаги. — По документам он купец из Гирина.

— То есть кто его послал, вы из этого не узнаете.

— Из этого — нет. — Он аккуратно опустил бумаги на клеенку. — Из него — посмотрим. Что говорит медицина: жить будет?

— Будет, если не вмешается заражение. Руку я ему собрал.

Ракитин посмотрел на меня с непонятным выражением.

— Вы ему, стало быть, руку спасали. Полночи. Человеку, который в вас стрелял.

— Рука тут ни при чем. Она не стреляла, она держала.

— А, ну если так, тогда конечно, — сказал Ракитин.

Полицейский тем временем разложил на краю стола бумагу и снял с меня показания. Я изложил все как было: шел домой со службы, встречный прохожий пропустил меня вперед и достал револьвер, он выстрелил первым (тут я немного приврал), после чего оказывал раненому помощь.

Полицейский перечитал, задумчиво поводил пером над последней строкой.

— Стало быть, ссоры между вами не было? Прежде его не встречали?

— Не встречал.

Разместили японца в каморке при чистом отделении, где прежде держали белье: койка, табурет, окно во двор. У дверей изнутри сел стражник с револьвером.

Дальше только ждать.

Я заходил к раненому каждые полчаса, проверял повязку и пульс на запястье, и всякий раз, выходя, ловил на себе вопросительные взгляды. Пульс держался — вот и все, что я мог им сообщить.

Отходил он тяжело, как многие после хлороформа. Стонал, открывал мутные глаза, не понимая, где он, его вырвало в подставленный таз, и он снова проваливался. Потом его дыхание стало глубже, и он заснул уже по-человечески.

Через пару часов проснулся.

Он лежал и смотрел на свою правую руку. На гипсовые лонгеты, на повязку, на пальцы, торчащие из бинтов. Судя по лицу, рука болела люто.

Я сел на табурет и занялся делом. Ногти розовые, окраска после нажатия возвращается быстро. Пальцы теплые. Пульс на локтевой стороне запястья бьется — устойчивее, чем ночью. Уколол подушечки: чувствует все пять. Попросил шевельнуть пальцами — шевельнул, едва-едва, но все.

Первый раунд мы выиграли. Оставалось не проиграть остальные.

Он следил за каждым моим движением и, когда я поднял голову, смотрел мне прямо в лицо. Узнал. Это было видно.

— Рука? — хрипло спросил он.

— Живая.

— Резали?

— Резали. Но не отняли. Кости сложены, кровь по руке идет. Что дальше — посмотрим.

Он молчал, соображая. В дверях уже стоял Левицкий, зашедший следом, и молчать он не умел.

— Вам, любезный, повезло так, как не везет никому, — сказал он. — Оперировал вас доктор Дмитриев. Тот самый, в которого вы вчера стреляли. Я предлагал ампутацию, и всякий разумный хирург ее бы сделал. Он не дал. Так что рука у вас его, считайте, личная.

Японец перевел взгляд с Левицкого на меня. Потом на руку. Потом опять на меня. Он складывал это в голове, и ложилось у него плохо: вчера вечером он вышел на улицу убить человека, человек прострелил ему руку, а ночью тот же человек не дал эту руку отпилить. В какую систему он привык укладывать мир, я не знал, но в эту такое явно не лезло.

Он отвернулся к стене и закрыл глаза. Не заснул — думал.

В коридоре Ракитин отлепился от подоконника.

— Ну что, в сознании? Соображает? — Он одернул сюртук, шагнул к двери и остановился. Постоял, посмотрел в пол и по сторонам.

— Нет. Потом. Пусть полежит и подумает. Ему сейчас есть о чем, а такие мысли работают на нас лучше любого допроса. Позже поговорим.

Он ушел. Я посмотрел на часы: скоро начнется обычный госпитальный день, и в отделении меня ждет обход, которого не отменяет никакая стрельба.

* * *

Глава 2

На совещании Сазонов говорил недолго. Сводку принял, утренние жалобы выслушал, а под конец снял очки и обвел всех взглядом.

— Теперь о ночном происшествии. Кому положено о нем знать, те уже знают. Остальным сообщаю: в госпитале лежит раненый, поступил ночью. Кто он, при каких обстоятельствах попал к нам, кто его оперировал — об этом не говорить ни с кем. Ни с больными, ни с сестрами, ни между собой в коридорах. Спросят посторонние — вы ничего не видели и не слышали. Прошу отнестись к моим словам очень серьезно. Все. По отделениям.

Он надел очки, и совещание кончилось. Никто не спросил ни слова, только Заславский посмотрел на меня с любопытством, которое не смог спрятать даже его холеный вид. Пусть смотрит. Смотреть приказом не запрещено.

Отделение встретило меня привычно. Гольдин доложил сводку — за ночь никто не умер, температурящих столько-то, кому-то стало лучше, кому-то немного хуже, у кого-то повязка промокла, кого-то можно, наверное, выписывать. И так далее. Без происшествий, и слава богу. Их лимит уже должен быть исчерпан. Сегодня только тихая спокойная работа. На большее меня нынче не хватит.

Я чувствовал себя как выжатый лимон. Стрельба, операция, да и в целом, мягко говоря, нервная обстановка привела к тому, что не спал вовсе. Мог бы, наверное, отпроситься домой, но лучше как-нибудь днем подремлю немного в ординаторской. Цел буду, ничего страшного. Тонкой работы сегодня нет, а перевязки не требуют вдохновения. Руки работают сами, почти автоматически.

Поэтому даже появилось время подумать. Посчитать. Сложить два и два. Провести простые арифметические операции.

Арифметика выходила простая, но неприятная. Японцам есть за что меня не любить, и счет у них ко мне длинный. Если они знают, кто я, — а раз прислали человека с револьвером прямо к моим воротам, то знают, — этот стрелок у них не последний. Пришлют второго. И второй учтет ошибки первого и придумает план получше. Недооценивать меня теперь не станет.

Один раз мне повезло. Рассчитывать, что повезет и во второй, может только дурак.

Ракитин это, разумеется, тоже понимал. Утром, еще до совещания, он остановил меня в коридоре и попросил за территорию госпиталя пока не выходить. Совсем. Обед принесут сюда, ужин, если надо, тоже… А, вы не завтракали? Будет вам, Вадим Александрович, тут и завтрак, специально обученные люди доставят. Не совсем этими словами, но по смыслу именно так.

И самое главное, домой — только с его человеком и не пешком. Я не спорил. В сопровождении все-таки не под конвоем, поэтому можно соглашаться.

Охрану госпиталя усилили. У ворот теперь стояли двое мрачных заамурцев с винтовками, еще один ходил вдоль забора со стороны путей. Больным строгость нравилась: по бараку уже гулял слух, что в Харбине ловят важного шпиона, и каждый второй знал подробности, одна веселее другой.

После обеда (его мне не приносили, ел в столовой чистого отделения с молчащим от непонимания, что у меня спросить Левицким), ко мне пришел один из подчиненных Ракитина (они покидать территорию больницы тоже не спешили).

— Вадим Александрович, вас просят к раненому китайцу.

К китайцу. Я молча удивился. Вообще-то он японец. Но если надо, то хоть марсианин. Утром Сазонов велел молчать, а в обед раненый и вовсе стал китайцем. Ну, пусть. Ракитину виднее. Думаю, это его рук дело. Только со мной почему не называть вещи своими именами? Или, если что-то определено, то оно для всех?

— Иду.

У окна в коридоре ждал Ракитин. Выглядел он немногим лучше меня: та же ночь без сна, хотя у него она прошла не за операционным столом.

— Он захотел с вами говорить, — сказал Ракитин. — Сам попросил. По-русски. Хорошо говорит, мерзавец.

— О чем?

— Не сказал. На наши вопросы не отвечает. Молчит. Не грубит, не отворачивается — просто молчит, и все. — Ракитин потер переносицу. — Ладно, подождем, торопиться нам некуда… Вру, есть куда. Но жестко разговаривать с ним в таком состоянии опасно. Еще умрет ненароком. Крики, угрозы и прочее из этой оперы для него пустой звук. Он знал, на что шел, и знал, что может случиться. Так что пусть слегка придет в себя. Кто он такой, мы пока не знаем. Идите, послушайте, что он вам скажет. Только сами лишнего не говорите. И поосторожнее, а схватит ланцет и пырнет. Может, фанатик какой, а от них можно ожидать чего угодно.