Петербургский врач 8 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 17

Мария Павловна отослала Веру спать и повернулась к Анне.

— Теперь извольте правду. Всю. Граф знает, где вы?

Можно было выкручиваться дальше. Анна посмотрела на нее и поняла, что не станет: перед этой женщиной, которая везла ее через три границы, врать было уже нельзя.

— Нет. Я оставила ему записку. Он вернется из Парижа недели через полторы и прочтет.

— Так. — Мария Павловна сняла пенсне и стала протирать его платком, долго и тщательно. — Стало быть, я помогаю несовершеннолетней дочери бежать от родителей. Через половину Европы. Прекрасно. Чудесно. И что же вы намерены делать в Петербурге? Только не рассказывайте мне снова про комитет.

— Про комитет — правда. Я хочу работать в госпитале, для раненых. А потом учиться медицине. Отец не позволил бы никогда. Другого способа у меня не было.

— Способа. — Мария Павловна надела пенсне и посмотрела на нее так, что захотелось встать. — В мое время девицы бегали из дому к гусарам, а не к тифозным. Не знаю, лучше это или хуже.

Она молчала долго, и Анна ждала, что будет: жандарм, телеграмма отцу, обратный билет. Мария Павловна думала о том же самом, только с другого конца, и сама потом в этом призналась. Сдать девчонку австрийской полиции — позор и дикость. Телеграфировать графу и сторожить ее в Вене до его приезда — она не тюремщица. Отправить одну назад в Италию — еще безумнее, чем везти вперед.

— Вот что, — сказала она наконец. — До Петербурга я вас довезу, потому что бросить вас посреди дороги может только дура или мерзавка. Но с вокзала я отвезу вас прямо к княгине и сдам с рук на руки. Если ваша княгиня существует. А со своими родителями разбирайтесь сами, я в этом не участвую. И благодарить меня не смейте.

Анна и не благодарила. До самого Петербурга Мария Павловна разговаривала с ней сухо, коротко, как с наказанной, и только на русской границе, когда жандарм вернул Анне паспорт, а поезд тронулся дальше, сказала, ни к кому не обращаясь, глядя в окно на мокрые ели:

— Упрямая.

…Княгиня существовала. Она вышла в переднюю на голос швейцара, увидела Анну с саквояжем, за ней Марию Павловну и все поняла в одну секунду.

— Сумасшедшая девчонка, — сказала она.

Потом обняла ее, крепко, по-мужски, и через голову Анны спросила у Марии Павловны, чем обязана. Дамы объяснились в четверть часа. Мария Павловна выпила чашку чаю, отказалась от второй, простилась и исчезла из жизни Анны навсегда, унося с собой Веру, пенсне и звание единственного человека, который мог остановить всю эту историю в самом начале и не остановил.

Два дня княгиня ее отговаривала. Она делала это умно, без криков: возила по своему комитету, показывала склад перевязочных материалов, вонючий и пыльный, знакомила с дамами, которые щипали корпию и рассуждали о поставщиках. Вот работа для вас, повторяла княгиня, чистая, полезная, и отец, когда объявится, слова не скажет. Анна щипала корпию, молчала и на третий день сказала, что поедет к раненым или уйдет из этого дома и станет устраиваться сама. Княгиня выслушала, назвала ее дурой, а вечером велела подать шубу и поехала в общину Красного Креста.

Вернулась она мрачная.

— Все, как я и думала. В сестры принимают с двадцати лет. До двадцати одного года — с согласия отца, заверенного, с печатью. Про вас я даже спрашивать не стала, чтобы не срамиться. Метрику вашу не переделаешь, и не просите, подлогом я не занимаюсь.

— Значит, нельзя.

— Значит, нельзя в общину. — Княгиня села, расправила юбку и посмотрела на Анну с досадой и удовольствием сразу. — А есть путь мимо общины. Наш комитет снаряжает на Восток санитарный отряд. На наши деньги, под флагом Красного Креста, но отряд наш, частный, и списки его составляю, среди прочих, я. Сестры в нем будут дипломированные, настоящие. А при сестрах положены помощницы. Вольнонаемные. Кормить, мыть, стирать, скатывать бинты, писать письма под диктовку. Звания никакого, жалованье грошовое, работа черная. В такие помощницы экзаменов не сдают и метрик не спрашивают, а спрашивают, есть ли руки и не боится ли барышня грязи.

— Я не боюсь.

— Знаю, что скажете, потому и говорю. Теперь условия, и они не обсуждаются. — Княгиня подняла ладонь. — Первое: никакого фронта. Отряд встанет в тылу, в Чите, при тамошних лазаретах, и вы будете в Чите. Второе: вы едете под мою личную ответственность, и старшая сестра отряда будет знать о вас все. Третье: родителям вашим я лгать не стану. Прятать вас — да, лгать — нет. Когда он явится сюда, а он явится, я скажу ему правду в лицо. Согласны?

— Согласна.

— Дура, — повторила княгиня без всякого раздражения, как ставят диагноз.

Следующие недели Анна провела при городском лазарете комитета, куда княгиня определила ее для науки. Наука была простая: судна, компрессы, кормление с ложки, перестилание постелей под лежачими, и делать это надо было так, чтобы человеку не стало хуже от самой помощи. Старая сестра, приставленная к ней, учила молча, показывая руками, и за первую неделю похвалила ее один раз. Похвала звучала так: «Ну, эта, пожалуй, выдержит».

Родители объявились быстрее, чем ждали. Сначала пришла телеграмма из Италии, потом из Петербурга явился его поверенный — вежливый господин в золотых очках, с портфелем. Княгиня приняла его в гостиной, Анну выслала, но дверь была не толста, и голос у княгини был не для шепота.

Поверенный говорил о родительской власти, о законе, о том, что граф в неделе пути и по приезде примет меры. Княгиня отвечала, что девушка жива, здорова, находится под присмотром и занимается делом, угодным государю и отечеству, а мерам она, княгиня, не препятствует: пусть граф приезжает и забирает дочь сам, если сумеет уговорить. Силой из ее дома людей не выводят. Поверенный откланялся. По лицу княгини Анна поняла, что выиграно несколько дней, не больше.

— Закон на его стороне, — сказала княгиня прямо. — Приедет с бумагой — и я вас не удержу. Стало быть, к его приезду вас здесь быть не должно.

Отряд собирался к отправке через месяц. Княгиня съездила куда-то дважды, написала три письма, и через неделю выяснилось, что с ближайшим санитарным эшелоном, уходящим на Восток, следует передовая партия отряда — имущество, аптека, двое фельдшеров, три сестры, — и что в партии этой нашлось место еще для одной вольнонаемной помощницы. Как оно нашлось, княгиня не рассказывала.

Прощались на вокзале, у эшелона. Княгиня сунула ей конверт с деньгами, перекрестила и сказала без всякой торжественности:

— Когда-то я обещала за вами присматривать. Присмотрела, называется: отправляю за десять тысяч верст. Пишите мне. И запомните: никакого фронта. Чита — и точка.

Через неделю, уже за Уралом, Анна узнала от старшей сестры, что граф приезжал в Петербург с предписанием и что княгиня приняла его, напоила чаем и сообщила, что дочь его состоит при санитарном отряде и находится в пути, а где именно — сказать затруднительно, дорога длинная. Все это старшая сестра передала со слов письма, поджав губы, и прибавила от себя, что в ее отряде беглых графинь еще не было.

Дорога оказалась долгой. Эшелон тащился, пропуская воинские поезда, стоял на разъездах часами, и Россия за окном постепенно кончалась: сначала исчезли губернии с усадьбами, потом города с соборами, потом просто города. Пошла тайга, насыпи, водокачки, бараки. В вагоне пахло железом и угаром, фельдшера играли в шашки, сестры шили. Анна выучилась за месяц ставить самовар в тряском вагоне, спать под лязг сцепок и скатывать бинты так, что старшая перестала их перекатывать. Ничего из этого не входило в ее прежние представления о медицине. Она начинала догадываться, что прежние представления вообще не пригодятся.

Чита встретила их холодом и переполненными лазаретами. Больных везли с войны непрерывно, и на каждого раненого приходилось по два, по три больных — тиф, дизентерия, цинга. Рук не хватало везде. Формальный статус Анны интересовал здешнее начальство первые полдня: старший врач сводного лазарета, которому ее представили, спросил только, обучена ли она уходу, не брезглива ли и не падает ли в обморок. Услышав ответы, он кивнул и определил ее в тифозные бараки, к сестре Аглае, на черную работу.