Системный тактик 5 (СИ) - Крынов Макс - Страница 13

Через служебный переход я возвращаюсь в жилое крыло и поднимаюсь на этаж Элины. Ночной лакей у лестницы делает шаг навстречу, собираясь помочь, но я качаю головой. До комнаты остаётся несколько десятков шагов, справлюсь.

Дверь открывает дежурная служанка и тут же начинает шепотом оправдываться за беспорядок, хотя ничего ужасного я не вижу. Комнату явно обставляла Мира. Светлые стены, кровать под бледно-зелёным пологом, одинаковые шкафы по сторонам окна, письменный стол с ровными ящиками, полки для книг и низкий сундук для рукоделия. Шторы подобраны под покрывало, ковёр — под обивку кресел, даже фарфоровые птицы на каминной полке смотрят друг на друга с безупречно равного расстояния.

Поверх этого порядка ураганом прошла Элина. На одном кресле лежит платье, на другом — раскрытый рисунок сада. Между ручкой шкафа и спинкой кровати протянута красная лента, назначение которой невозможно определить. На подоконнике стоят три камня, пустое птичье гнездо и банка с перьями; под столом прячется один сапог, второй обнаруживается возле книжного шкафа. В раскрытом сундуке лежит вышивка с белыми лилиями, между которыми скалится зелёный дракон. Рядом валяются мотки ниток, кусок проволоки, сломанная пружинная ящерица и деревянная фигурка гвардейца, усаженная в кукольное кресло. Здесь не грязно: слуги и мать явно каждый день возвращают вещам положенные места. Просто Элина за несколько часов снова строит вокруг себя свой хаотичный мир.

Укладываю сестру на кровать. Она шевелится, хмурится, но глаз не открывает. Служанка снимает с неё туфли, я вытягиваю из-под локтя смятое покрывало и накрываю Элину до плеч. На щеке всё ещё сереет след глины. Наверное, стоило умыть её в мастерской, но будить ради этого жалко. Мать переживёт одно пятно на наволочке.

Я тихо прикрываю дверь, думая, что вечер вышел отличным.

Среди утренней корреспонденции по-прежнему нет ни извинений, ни объяснений, ни хотя бы наспех написанной записки от Сайруса Фенвика.

Возможно, Сайрус решил, что если не вспоминать о неприятной суботней сцене, она исчезнет. Возможно, его Дом ещё выбирает между официальными извинениями и попыткой сделать вид, будто ничего не произошло.

В малой столовой пахнет свежим хлебом, запечёнными яблоками и крепким чаем; за окнами сад ещё серый от росы, а Элина украдкой вычищает палочкой засохшую глину из-под ногтей.

Эдвин заканчивает просматривать последнюю короткую записку, складывает её пополам и сообщает:

— С сегодняшнего дня Корбин возвращается к общей боевой подготовке. Хорн подтвердил, что отдельное освобождение больше не требуется, а наставник Фелл согласился проверить его на обычном занятии. Никаких послаблений для тебя, сын, я не просил. Если ты выполнишь нормативы, продолжишь заниматься со своей группой. Если не выполнишь, вопрос отложат ещё на неделю.

Мира поднимает на меня взгляд. Ещё месяц назад одного упоминания общей тренировки хватило бы, чтобы она занервничала. Сейчас мать лишь на мгновение задерживает чашку у губ. За последние дни я несколько раз попадал на ее глаза избитым, с красными глазами и синяками. Видимо, повторяемость моего плохого самочувствия (и то, что я не превращаю это в событие) слегка закалила ее, сделала ужас чем-то более обыденным и менее резким, эдакой частью распорядка.

— Корбин, детка, не взваливай на себя слишком многое. Ты и так занимаешься документами, учебой, а теперь к домашним тренировкам добавятся еще и лицейские. Если почувствуешь, что не справляешься с нагрузкой, остановись.

— Постараюсь, мам.

Элина откладывает ложку и поздравляет меня так торжественно, словно Фелл уже вручил мне знак лучшего бойца лицея.

У ворот лицея всё выглядит обманчиво обычно и буднично. Двое рабочих сгружают с телеги обитые войлоком ящики с учебными кристаллами, привратник сверяет сургучные метки со списком, а ученики огибают их и спорят о перестановках в расписании. Под колоннадой кто-то торопливо переписывает чужое задание, положив лист на спину терпеливого приятеля. Из открытых окон тянет утренней выпечкой.

Но историю у кондитерского дома уже знают. Это заметно не по внезапной тишине или открытым взглядам — большинство лицеистов воспитаны достаточно хорошо, чтобы не показывать любопытство настолько грубо. Просто разговоры становятся тише на несколько мгновений после моего появления, а затем возобновляются поспешнее прежнего. Возле гардероба кто-то предлагает товарищу для честности связать одну руку и закрыть глаз. Девушка из параллельной группы шепотом спрашивает: обнажал ли Фенвик клинок? Ей тут же отвечают, что до этого не дошло, Сайруса увели свои же люди.

Меня разглядывают тоже иначе. Раньше во взглядах чаще встречались осторожность и неловкое любопытство к болезненному Даллосу, теперь я этого практически не вижу. Во взглядах появилась оценка. Люди прикидывают, как поменялся наследник Даллосов, начинают учитывать меня в своих планах. Несколько раз за утро ко мне с какими-то вопросами или простым «О, здравствуй» обращались полузнакомые ученики.

Сайрус появляется за несколько минут до первого колокола. Он входит в кабинет нашей группы один. Тёмный лицейский камзол застёгнут до горла, волосы уложены волосок к волоску, сапоги начищены. Только бледная кожа выдает недавний «праздник».

Ближайшие ученики замечают его почти одновременно. Разговоры стихают один за другим. Рейн перестаёт отвечать Бренну, Делла медленно опускает тетрадь, кто-то у дальнего окна спешно садится на место.

Фенвик проходит между столами и останавливается напротив меня. В субботу в его глазах я видел тяжёлую ненависть. Сейчас она никуда не исчезла, но спрятана поглубже, под начищенные сапоги, под аккуратную выглаженную форму.

— Господин Даллос, — чуть кланяется он. — В субботу вечером я явился к вашему экипажу в неподобающем состоянии. Я препятствовал вашему отъезду и требовал ответа на предложение, которое не было согласовано ни с наставником Ренном, ни с моей пятёркой. Я не стану оправдываться вином, ведь выпитое не снимает с меня ответственности за слова и решения. Моё поведение было недостойно лицеиста и наследника Дома Фенвиков. Я приношу вам извинения. Кроме того, я попытался переложить ответственность за собственное решение на людей, которые лишь исполняли мои приказы, и за это также прошу прощения. Победа принадлежит вашему отряду.

Последняя фраза даётся ему тяжело. Это видно по короткому напряжению на скулах, по дернувшейся щеке и по легкой паузе перед словом «вашему».

После этого Сайрус протягивает руку.

— Прошу считать происшествие исчерпанным. Я не отказываюсь от желания однажды встретиться с вами на испытании снова, но, если такая встреча состоится, вызов будет согласован с наставником и людьми, чьи имена в нём стоят. И, конечно, только если вы будете согласны.

Фенвик выбрал место почти безупречно. В кабинете достаточно свидетелей, чтобы его «исправление» услышало не меньше людей, чем видели его недавний позор. Если я пожму руку, Сайрус потеряет часть лица из-за публичных извинений, зато остановит дальнейшее падение. Если откажусь, то после его правильных слов уже я покажусь человеком, которому мало победы и хочется непременно дожать побеждённого при зрителях.

Остаётся понять, почему он пришёл. Старшие Фенвики могли устроить наследнику выволочку, после которой тот извинился бы даже перед дворовой собакой. Это вполне правдоподобно: Дом не станет рисковать отношениями и репутацией из-за пьяной выходки мальчишки. Но чужой приказ объяснил бы сам факт появления, а не прозвучавшее признание. Сайрус не ограничился безопасным «сожалею, возникло недоразумение». Он сказал, что переложил ответственность на других. Значит, после субботы с ним действительно кто-то поговорил — наставник, отец, его пятерка. Я уверен, Фенвик всё ещё не переносит меня и по-прежнему злится из-за проигрыша, но одно другому и не мешает. Можно ненавидеть человека и всё же понимать, что в попытке унизить его сам повёл себя недостойно.