Красный код. Том 3 (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 42

— По обеим, товарищ командир, они примерно одинакового мастерства. Всё как есть, я не подкрашивал.

В этом весь Вербицкий: человек, для которого соврать в цифре — всё равно что перекреститься левой рукой.

— Хорошо, что не подкрашивал, — сказал я. — Плохо, что цифры такие.

Вербицкий пожал плечами, мол, моё дело записать.

Я захлопнул тетрадь и пошёл на стрельбище сам.

Погода как по заказу выдалась дрянная. С утра натянуло, задул низовой, тёплый, злой ветер, погнал по степи пыль, и она висела в воздухе рыжей мутью, съедая горизонт. То, что нужно. Именно в такой день мне и надо было посмотреть.

Я лёг рядом с Гриценко, потом со Звонарёвым, полежал с каждым, посмотрел в бинокль на мишени, посчитал сам.

И скисло у меня внутри окончательно.

В тихий день эти двое творили чудеса. А сейчас, в ветер, с пылью, на дальней дистанции — мазали примерно в половине случаев на 600 метров. Не потому, что руки кривые. Руки золотые. Просто пуля из трёхлинейки летела туда долго, и за это долгое время её тянуло, сносило, вело, а поправку на такой порывистый ветер не возьмёшь по учебнику — её чуют годами, которых у моих парней не было.

Я лежал в пыли, смотрел, как ветер треплет бурьян перед позицией, и медленно понимал очень неприятную вещь.

Тот выстрел или даже выстрелы, на которые я рассчитывал, — красивый, издалека, безопасный, — существовали только в хорошую погоду. А погоду в Норвегии в нужный день никто мне не гарантирует.

Стоп. Спокойно, Ковалёв, давай по порядку.

Может не надо снайперов?

Способ первый. Налёт.

Подошли ночью, вошли в дом, и всё решил из ППД. Быстро, наверняка, в упор не промахнёшься. Можно и гранатами отработать.

Я покатал это в голове и отбросил.

Потому что дом — это не полигон. В доме люди, в доме темно, в доме секретари, которые заодно и караул. Достаточно одного, кто успеет схватиться за наган, и пойдёт перестрелка. А перестрелка — это раненые. И вот их надо будет тащить на себе через чужую страну, к морю, оставляя кровь, следы, запах для собачек. Один подстреленный боец — и вся группа привязана к нему, как гиря к ноге. Найдут. Плюс перестрелка, даже удачная, не оставляет поля для маневра. Патрон с пулей Мосинки используется еще в пол дюжине винтовок. От Винчестера до финских М39. Поди разбери потом, кто именно и зачем напал на дом. Можно ведь и налет бандитов сымитировать. Богатенькие товарищи из Европы приехали в Норвегию, а тут свои любители денег и золота. Но все это не при перестрелки с автоматами и гранатами… Разумеется, те, кто будет все это расследовать поймут. Но маневр, он для посла и прессы нужен. Чтобы выйти к репортерам и сказать, да тут все неоднозначно, надо дальше продолжать расследовать. А когда из ППД стены очередями разукрашены — тут как раз все однозначно.

Способ второй. Взрыв.

Заминировать дом, отойти, крутануть машинку. Бам. Чисто, без ближнего боя, без риска нарваться на наган в темноте.

Тоже нет.

Потому что взрыв — дурак. Найдут шнур или нет, мы не знаем, где в эту минуту будет тот, кто нужен, а где — жена, секретарь, случайный гость, тоже не ясно. Куда пойдёт взрывная волна? Что сложится, а что устоит? Кого накроет, а кто выйдет из-под обломков живым и злым? Заряд не выбирает. А мне нужен один человек, максимум с охраной. А не братская могила, за которую спросят так, что мало не покажется никому.

Оставался выстрел. Самый безопасный для группы — и самый капризный из-за этой чёртовой погоды.

Замкнутый круг. Я перечитал журнал Вербицкого ещё раз, вечером. Потом плюнул на все, позвонил на кинофабрику Зое и сказал, что в воскресенье, то есть уже завтра — приеду в Одессу. От работы кони дохнут, хватит. Имею я право на законный выходной? Имею!

Ох, сколько было радости у Тихославской! И это счастье мигом сняло все мое напряжение. Утро вечера мудренее. Что-нибудь придумаю.

* * *

Девушка ждала меня на Дерибасовской. В светлом ситцевом платье в мелкий цветочек, с открытыми руками, уже чуть тронутыми загаром, волосы забраны под белую косынку, но пара прядей всё равно выбилась и трепалась на ветру. Босоножки. В руке — холщовая сумка, из которой торчало свёрнутое полотенце.

— На пляж, — объявила она, клюнув меня в губы. — Хватит тебе киснуть, я по лицу вижу. Поехали к морю.

Спорить я не стал.

Море в конце апреля было ещё холодное, — но солнце уже жарило по-летнему, и весь одесский берег высыпал греться. Ланжерон был полон.

Народу — как семечек. Загорали на песке, на разостланных одеялах, кто-то на газетах. Парни — поджарые, белокожие, в чёрных сатиновых трусах до колен, кто-то в тельняшке, кто-то уже без. Девушки в купальных костюмах — глухих, с юбочками, у кого посмелее — в трикотажных, обтягивающих, и эти сразу собирали вокруг себя кольцо взглядов. Дети визжали у самой кромки, забегали в воду и с воплем выскакивали обратно. Старик в закатанных штанах бродил по мелководью с сачком. Пахло водорослями, солью, папиросами и разогретым песком.

Мы расстелились ближе к воде — и почти сразу нас окликнули.

— Зой! Командир!

Я обернулся. Ну конечно. Пан — тот самый чернявый морячок с золотым зубом, который катал нас на катере, — махал рукой с расстеленного одеяла. Рядом, подставив солнцу белые плечи, полулежала Дашка, Дарья Степановна, статная блондинка из портового управления. Всё та же — яркая, разбитная, с алыми губами и наглыми весёлыми глазами.

— Сюда идите, к нам! — заорал Пан. — Чего вы там на отшибе! У нас общество!

Деваться было некуда. Перебрались.

— Привет, сухопутный! — обрадовался Пан, тиская мне руку. — Слышали про вашу стрельбу! Вся Одесса-мама гудела. Садись. Пива будешь?

Я с сомнением посмотрел на бидон. Пенное у них было явно тёплое, плюс мутноватое. Но настоящее, в разлив. И к нему связка тарани, королевской, как пояснил Пан, вяленой до янтарной прозрачности.

— Буду, — сказал я. Сегодня было можно — Но немного, за рулем.

— Что водишь?

— Мотоцикл, ТИЗ.

— Это дело! Хорошо служить в армии. Два месяца и на тебе ТИЗ.

— А у вас катер. Поди тоже неплохо…

— Не поспоришь! — согласился Пан. — Дашка, наливай командиру.

Девушка налила в жестяную кружку, подала, оглядела меня с ног до головы без всякого стеснения.

— Похудел, — вынесла она вердикт. — Зоя, ты его не кормишь, что ли?

— У него телосложение такое, — откликнулась Зоя, снимая платье. Под ним оказался такой же как у других девушек вокруг купальный костюм с юбочкой.

Я попробовал пиво. Кислое, но сгодится. Закусил рыбкой, стянул гимнастерку. Позагораю, подкопчусь.

Зоя тоже пригубила пиво, сморщилась, сразу отдала кружку мне. Не понравилось.

Пан тем временем разделся до трусов, поплевал на ладони, гикнул и с разбегу ушёл в воду. Вынырнул с воем, замолотил руками, заорал на весь пляж что-то восторженно-нецензурное про температуру, русалок, но обратно не вышел — плавал, отфыркиваясь, синий, счастливый.

— Ну и дурак, — прокомментировала Дашка нежно на него поглядывая. Потом опять обернулась ко мне — Зоя говорит ты орден получил?

— Наградили — покивал я, допивая пиво. Попросить еще кружечку? Нет, не буду — Секретным постановлением Совнаркома!

— Ой, да не свисти!

Через десять минут Пан вылез, стуча зубами, весь в гусиной коже, плюхнулся на горячий песок и минуты через три отогрелся, как ни в чём не бывало.

— Красота! — сообщил он. — Командир, слабо?

— Слабо, — честно сказал я. — Я к вашей воде непривычный. Еще застужу себе чего-нибудь, боевую задачу сорву.

— Ой, да какие у вас боевые задачи? С румыном живем мирно, европейская буржуазия подувяла, вон даже французы в Москву прилетают просить товарища Сталина дружить с ними. Скоро у них там пролетариат восстанет и все, кирдык их империализму. А дружить мы будем уже с французскими коммунистами. Вот увидишь, год, два и мировая революция случится.

Ага, случится, жди. Легион французских добровольцев и дивизия СС «Шарлемань» вместе с фашистами до Москвы дойдут. Нет, правильно товарищ Сталин прижал весь этот Коминтерн к ногтю. Одна бессмысленная трата денег и времени на пустые говорильни, на конгрессы, на братьев по классу, которые в решающий час всё равно разбегутся по своим границам. Деньги надо вкладывать не в чужую революцию, а в свои танки и самолёты.