Красный код. Том 3 (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 11

В моей истории — то есть в той, которую я помнил обрывками, — Ягоду сняли осенью тридцать шестого. То ли в сентябре, то ли позже, но точно осенью и точно после московских процессов. А сейчас март тридцать пятого.

Полтора года разницы.

Я довернул Цыганкову руку, придержал, отпустил.

— Ещё раз. Теперь ты меня.

И что это значит?

Первое и очевидное: Ежов приходит на полтора года раньше. А он — это ежовщина, тридцать седьмой год, миллионы дел, расстрельные списки, конвейер. То, о чём я, собственно, и радировал Сталину в феврале, предлагая не доводить.

Получается, я сам своими руками ускорил приход человека, который всё это устроил?

От этой мысли мне стало нехорошо.

Но потом я подумал ещё.

А ведь Ежов приходит не в тот наркомат, который был в моей истории. Он приходит в наркомат, где уже введены правила. Мои правила.

Обвинение, построенное только на признании и на показаниях других обвиняемых, к рассмотрению не принимается — нужно хотя бы одно вещественное доказательство. Заведомо ложный донос карается наказанием, равным грозившему оболганному. Ценного специалиста нельзя взять без письменного заключения его наркомата, и подписавший это заключение отвечает своим местом. Технические обвинения — только с независимым экспертом отрасли. Внесудебные решения — только лишение свободы, не расстрелы.

И это уже работает. Не на бумаге — работает: следователь в Одессе сам дал матери Зои бланк и сказал, что спущены новые указания.

Что же теперь…. ежовского конвейера признаний не будет? Взяли человека, били две недели, он подписал что дали и назвал десять фамилий, взяли этих десятерых, били их — и пошло в геометрической прогрессии, само собой, без всяких вещественных доказательств, потому что признание — царица доказательств.

А если признание без вещдока не принимается — конвейер не заводится.

Нет топлива.

Я поймал Цыганкова на подсечке, придержал за рукав, поставил на ноги.

— Хорошо. Только резче тяни на себя.

Значит, картина такая. Ежов получил власть — но в клетке. И теперь весь вопрос в том, выдержат ли прутья. Он будет их гнуть, обязательно будет: он же не дурак и быстро сообразит, что власть ограничена.

И станет доказывать, что правила мешают борьбе с врагом. А враги есть, тут не поспоришь…

А Сталин будет смотреть, выбирать, как он любит это делать. Может и отыграет назад.

А что если просто грохнуть Ежова?

И ещё двести пятьдесят тысяч рублей, ага. За изменение истории мира.

Стоп, Ковалёв. Ты уже думаешь как игрок, который прикидывает, кого бы ещё убрать ради ачивки. Это уже профессиональная деформация геймера!

— Взвод, закончить упражнения! Стройся!

Завтракали остатками вчерашнего кулеша, разогретого Прихо́дьком, и чаем.

Потом свернули лагерь, засыпали кострища, отхожие места — я гонял их по всей балке, пока не убедился, что после нас не осталось ни бумажки, ни консервной банки.

— Запоминайте, — сказал я. — За нами ничего не остаётся. Никогда. По брошенной банке вас найдут вернее, чем по следам.

— Товарищ командир — Цыган завязал вещмешок, закинул на себя автомат — А может нам как эти румыны? Табачок с перцем с собой носить?

— Что?

— У погранцов одна собака долго выла и чихала. Я посмотрел след, та присыпано было. Понюхал. Вроде бы табака с чем-то острым. Перцем?

Отличная идея! Кайенская смесь, никакие немецкие егеря нас с собаками не выследят!

— Займись этим по возвращению. У каждого отделения должен быть мешочек со смесью. Подбери самый острый вариант, я скажу в столовой, чтобы тебе выдали на пробу разных специй.

* * *

Марш до Ермишково был легче: двенадцать километров, уже без камней, засветло и по подсохшему.

На месте я развернул рацию — уже вдвоём со Звонарёвым, который лез помогать с таким рвением, что чуть не уронил укладку.

— Смотри, — сказал я. — Антенна. Наклонный луч, вот сюда, повыше. Противовес по земле в другую сторону. Заземление — колышек в сырое место. Питание. Все соединения проверяешь дважды, руками, а не глазами.

— А почему дважды?

— Потому что первый раз проверяешь, второй раз перепроверяешь. В темноте ты глазами вообще ничего не проверишь.

— Фонариком посвечу!

— И демаскируешь взвод в боевой обстановке.

Он всё запоминал.

Потом я вызвал полк.

Ответили быстро — и я узнал руку. Мэл Зарубин работал ключом чисто, ровно, с той аккуратностью, с какой лопоухие отличники делают всё на свете.

Передал: прибыли в район Ермишково, учебные задачи выполнены, возвращаемся.

Получил: принято, следуйте в расположение.

— Всё? — разочарованно спросил Звонарёв.

— Всё.

— А я думал…

— Ты думал, что связь — это интересно, — сказал я, сворачивая антенну. — Связь — это скучно. Скучно, коротко и точно. Чем скучнее, тем лучше. Интересно бывает только тогда, когда всё уже плохо.

Обратно шли медленно, растянувшись, и я не подгонял. Задачи выполнены, люди пустые, до расположения двадцать с небольшим километров — дойдём и так.

А на полпути нас обогнала полуторка.

Она шла со стороны молочной фермы, которую мы прошли, в кузове стояли молочные бидоны, и между бидонами сидели, свесив ноги, шесть или семь девчат в платках.

Взвод оживился мгновенно. Вот вам и усталость…

— Дивчата! Куда едете?

— На молокозавод, а тоби чого?

— Так возьмите з собой!

— А ты хто такий, шоб тебе брать?

— Красноармеец!

— Ой, я ж бачу, шо не генерал!

Взвод заржал. Девчата тоже.

Одна, круглолицая, румяная, с такими руками, что ей бы Ткача бросать через бедро, свесилась через борт, показав нам крупные груди в вырезе платья:

— Хлопцы, а чого вы такие чумазые?

— Так з учений!

— З яких таких учений?

— Секретных! — заорал Цыганков. — Рассказать не можу, а показать можу!

— Ой, та идить вы!

— А куда ж идти?

— В баню, ото куда! От вас за версту несет!

Тут уже заржали все, включая Фомина.

— Дивчата, а вы ввечери в клубе будете? — не унимался Цыган.

— Може, и будемо!

— Так я прийду!

— Ты спочатку отмойся, красавчик!

Тут уже спохватился Фомин:

— Разговорчики!

Полуторка прибавила газу и стала уходить, а девчата на прощание помахали, и та, круглолицая, крикнула что-то ещё, чего я уже не разобрал, но по реакции взвода понял, что что-то обидное и смешное.

— Подтянуться! — приказал я. — Вербицкий, нажми на газ!

Подтянулись. И потопали заметно бодрее — что интересно, километра три после этой встречи взвод шёл как на параде. Вот тебе и мотивация. Никакие речи так не работают. Прямо тестостероновый «баф».

А я шёл и думал про Зою.

Про то, что от Тирасполя до Одессы сто десять вёрст и что увольнительную мне выписали три дня назад и вторую в ближайший месяц никто не даст.

Про то, что в понедельник приезжает проверка из Москвы, а потом будут майские манёвры, а потом прыжки с группой, а потом осенью комдив приедет смотреть взвод.

Про маскхалаты, которые надо отправить к ней на кинофабрику.

Про занавески, которые я так и не попросил у каптерщика. Да и нет их у него, надо самому шить. Или опять Зою просить.

И про то, что письмо ей написать нельзя — почту в парадной вскрывает тётя Ада, — а позвонить можно только с узла связи, где Мэл Зарубин деликатно отворачивается к своему журналу и слышит каждое слово.

Надо к ней выбраться, но как?

* * *

В полк мы вернулись во втором часу дня, и там уже было пусто и тихо.

Машины уехали, начальство умотало, чекисты убыли в Одессу ещё утром, прокурорские, по словам дневального, укатили следом. Городок жил обычной субботней жизнью: кто-то мёл плац, из столовой пахло борщом, у конюшен ругались насчет овса.

Взвод я распустил мыться и спать до вечера, и они уползли в казарму с той особой походкой, какая бывает у людей, прошедших за двое суток шестьдесят километров.