Это все огонь - Ригби Элеанор - Страница 3

– Но, чачо, неужели то, что произошло, настолько плохо? Это не Мадай бросила тебя и уехала с Тенерифе, устроив сцену посреди улицы, и не она порвала с тобой все отношения и больше никогда тебе не писала.

Он пристально смотрит на меня с высоты своего двухметрового роста.

– Мадай все это спровоцировала.

Я могла бы легко опровергнуть это простым: «Ты сам это спровоцировал своими чувствами к Мадай», но если он психанул уже из-за того, что я упомянула имя подруги, стоит мне только попытаться углубиться в тему возможных чувств, я не сойду с круизного лайнера живой. А мне еще многое предстоит сделать, например примирить их любой ценой.

Вместо того чтобы полностью включиться в дискуссию, я ускользаю, опустив голову, чтобы этот придурок-директор не обратил на меня внимание.

Признаю, что мой подход к воссоединению брата с подругой преследовал одну цель – выманить Айрама с этой лекции. Единственный способ затащить его на вечеринку у бассейна – выбить из колеи. Поскольку я знаю, что он такое терпеть не может, и теперь брат будет преследовать меня, чтобы продолжить борьбу.

– Куда собралась? – резко бросает он, следуя за мной по коридору, ведущему на палубу. Мне приходится пробираться сквозь толпу пассажиров и предупреждать их, что, хотя на мне рубашка поло с эмблемой экипажа и заламинированное удостоверение личности, на котором я похожа на террориста, я не знаю, где находятся туалеты.

– Дасиль!

– Пошли, Айрам. – Я поворачиваюсь и иду спиной вперед. Он не посмеет меня ударить в присутствии людей. Его больше волнует, что о нем думают, чем посягательства на мою физическую неприкосновенность. – Ты ее обожал. Вы оба обожали друг друга. Ты не скучаешь по этому? Помнишь, как вы вместе занимались серфингом? Как играли в мини-гольф, и когда ты подошел к ней со спины, чтобы показать, как держать клюшку, она замахнулась и случайно сломала тебе нос?

Айрам прикасается к носу так, словно ему все еще больно. Если честно, нос немного искривился, но, по-моему, это придает ему индивидуальности. По моему мнению и по мнению немецких девчонок, которые целый сезон выпендривались перед ним.

– То, что произошло на мини-гольфе, показалось мне божественным предупреждением о том, что меня ждет с ней: ничего, кроме боли, – говорит он с обидой.

– А когда вы поехали праздновать ее восемнадцатилетие в гуачинче[9] в Ла-Оротава и ты оказался в больнице, потому что ни черта не смыслишь в вождении? По-любому, Мадай все еще смеется над тем, как ты разбил машину, пытаясь вписаться в поворот. – Теперь, когда я привлекла его внимание, я чувствую себя обязанной развеять его меланхолию. – А когда ее бабушка заставляла вас есть кукурузные лепешки, лишь бы ничего не готовить и успеть посмотреть мыльную оперу в четыре часа?

Айрам предупреждающе поднимает палец.

– Не впутывай в это Люпиту, Дасиль Орамас.

– Но ты не был у нее целый год, потому что поссорился с Мадай! Ты хоть представляешь, какую боль испытывает бедняжка Лупе, как сильно она тебя любит?

– Конечно, я ее навещал, – ворчит он, обиженный тем, что я думала, будто он способен игнорировать стариков (он, о Великий Защитник Дедушек!), – просто воспользовался случаем, когда вы гуляли на пару.

– Лупе всегда говорила, что вы с Мадай в конечном итоге поженитесь. И мама тоже! – напоминаю я ему, приподняв брови. Я иду спиной вперед навстречу музыке на вечеринке у бассейна. Они играют сальсу в честь глубоко укоренившейся латинской культуры Канарских островов. Люди отступают с моего пути, умные ребята. – Почему бы тебе не доставить удовольствие бабушке Лупе, а?

– Ах, теперь я должен не только простить ее. Мне придется еще и попросить ее выйти за меня замуж, да?

– Тебе не за что ее прощать! Кажется невероятным, что будущий врач может быть настолько глупым. Тебе не стыдно идти по жизни с такими идеями, Айрам, имея университетское образование? Она не сделала ничего плохого!

Он останавливается прямо перед выходом в зону для гостей. Благодаря своему стратегическому расположению бассейн в форме арахиса освещается солнцем в течение всего дня.

Его гнев внезапно утих, и я сомневаюсь, что это произошло из-за моего последнего аргумента. Айрам бы не обиделся, поставь я под сомнение уровень интеллекта среднестатистического студента-медика. Он первый утверждает, что в его группе полно высокомерных парней и папенькиных сыночков, имеющих очень слабое представление о жизни.

Как будто он многое знает…

Мой брат остался стоять все там же, неподвижно, уставившись в какую-то точку за моим плечом. Я наклоняю голову, чтобы проследить за направлением его хмурого взгляда, и все, что мельком бросается мне в глаза, – это очки и книга, лежащие на соседнем шезлонге. Сильнее крутить головой я не могу, отчасти потому, что в это время дня солнце слепит, а жара кружит голову, а отчасти потому, что я знаю эту книгу. Я держала эту книгу в руках.

Ее обложка заштопана вручную ее последним владельцем, а страницы пожелтели, и я знаю, что она рассказывает историю о разбитом сердце.

Вместо того чтобы остановиться и проверить, что это не иллюзия, что я не схожу с ума, как это бывало много раз прежде из-за моего разыгравшегося воображения, я быстро отхожу от этой коллекции воспоминаний. Я также узнала очки и нитку бисера, сделанную Маргаритой, которую один парень иногда вешал себе на шею, словно престарелый хиппи, что давало мне повод посмеяться над ним. Застиранное полотенце, лежавшее на шезлонге, когда-то висело на бельевой веревке в моем саду. И на этом полотенце я занималась сексом. На том самом потрепанном флаге Канарских островов, купленном его владельцем после того, как сама Майли Сайрус сфотографировала его, блюющего в ванной.

Ослепленная солнцем, я разворачиваюсь, не глядя, куда иду, и сталкиваюсь лоб в лоб с одним из пассажиров. Вот тогда меня начинает волновать не удар, сильный, на самом-то деле, не книга, не очки, не лицо, на котором я не могу сфокусироваться из-за ярких солнечных лучей, а запах ромашки, мяты и старых романов.

Я слышу звучащую на вечеринке песню, словно нахожусь под водой.

Я отступаю на полной скорости, понимая, что, должно быть, выгляжу такой же дезориентированной, как собака, ослепленная автомобильными фарами. Но когда я фокусирую взгляд, то могу с нереальной ясностью разглядеть даже буквы на татуировке.

Тоска.

Теперь я вижу, что «т» означает «тупица, сбежавший из дома и гордившийся этим», «с» – «садист», «а» – «ненормальный», «к» – «козел бессовестный – появился из ниоткуда, словно ни в чем не бывало»…

Хотелось бы мне сказать, что отшатнулась из-за шока, отрицания или отвращения. Но что действительно сотрясает мое тело, так это чистый страх. Страх поднять голову и посмотреть неудачам в лицо.

– Извините, я не видела, куда иду, – бормочу я, словно не знакома с ним. Будто приняла его за кого-то другого.

Я принимаю такое решение, потому что сейчас я не могу справиться с этим так, как мне бы хотелось, с мужеством и решимостью. И даже если это незнакомец, он чем-то похож на того человека, которого я предпочла бы не знать.

Я хочу убежать, прежде чем услышу его голос, но он же должен полностью испортить мне день или целый год. И он бормочет:

– Нет-нет, это вы меня извините.

Я разворачиваюсь, чувствуя себя комком нервов, и покидаю бассейн так быстро, как только могут меня нести ноги. Я дрожу так сильно, что мне приходится укрыться за первой попавшейся дверью, которая, как оказалось, ведет в мужской туалет.

Оказавшись внутри, я прислоняюсь к стене, игнорируя жалобы парня, который, по-видимому, думает, что мне интересно посмотреть на его яйца.

Я изо всех сил стараюсь подавить желание вонзить костяшки пальцев в плитку.

Пожалуйста, Дасиль, держи себя в руках. Ты не героиня «Эйфории»[10].

«Какого хрена ты тут делаешь, а? – хотелось бы мне рявкнуть на него. – Что ты забыл на Канарских островах?»