Придуманная женщина - Дерзай Элла - Страница 22

— Мы за! — ответил доктор, продолжая неторопливо зашивать Лешкину бровь.

Прислонившись лбом к холодной стене, я пришла в себя. И сразу вспомнила тот разговор с Мариам, об операционной.

Они не пускают нас туда ради нашего же блага. Это очевидно.

Но попробуй объясни это матери, чей ребенок распят на операционном столе, а ей остается ждать приговора.

Часами.

И возможно, результат окажется совсем не таким, на который надеешься.

Когда мне сказали, что в ходе Лешкиной операции было несколько непредвиденных осложнений, я тоже едва не сползла на пол. Но женщина-врач была молода и хороша собой, к тому же — о чем я в тот момент не знала, но почувствовала — беременна. Она испугалась моего страха не меньше, чем я испугалась за сына.

— Не беспокойтесь так, ведь сейчас все нормально! И это не повышает вероятности рецидива, которая и без того минимальна. Мальчик отлично все перенес, сейчас он в реанимации, а потому вам придется уехать, но завтра с утра его отдадут сюда, в отделение, — зачастила она.

Хорошо. Отдадут так отдадут. Я позвала мужа, чтобы доктор повторила все это ему — до меня плохо доходил смысл ее слов, — медленно собрала свои вещи и покинула это место, подарив прощальный взгляд лишь Мариам.

Уходя, я знала, что, проведи я с ней ночь, мне бы не было так тяжело. Я бы целовала ее прекрасные груди, ласкала бы жесткий живот, позабыв обо всем на свете. А может, просто тихонько всхлипывала бы, прижавшись к ее ароматному плечу.

Но ведь это невозможно, невозможно!

Ту ночь я горевала одна, муж почему-то решил остаться у родителей в Москве. Видимо, его не вдохновляла перспектива утешать меня.

Впрочем, он всегда был таким. Не способным поддерживать тех, кто в нем нуждается.

Меня это не обижало.

Наверное, я и сама такая. Сидя рядом с Мариам, я не представляла, что мне делать. Потом, повинуясь возникшему еще в палате импульсу, протянула возлюбленной мандарин.

— Возьми, ты небось ничего не ела с утра! Свалишься ведь.

— Я съела овсяную кашу и бутерброд с маслом на завтрак, — ответила она ровным и лишенным модуляций голосом из детского фильма. В сказке этот текст звучал так: «Что воля, что неволя — все равно».

— Мандарин тебе не повредит, — настаивала я. Очевидно, на меня в тот момент напал приступ полной неврубастости.

Мариам резко и вымученно засмеялась.

— Ты помнишь, когда твоего резали, я тебе сок приносила? Яблочно-персиковый. В магазин за ним бегала, на улицу! Ты ведь не взяла! Я тебе его пять минут пихала.

Не взяла? Ого. Более того, я впервые слышала об этом! Но вряд ли она могла ошибаться, скорее всего, это у меня отшибло память. Да и немудрено. Эта операция легко проглотила несколько лет моей жизни, а потом переварила и спустила в унитаз.

Впрочем, я не жалуюсь. Взамен мне были подарены любовь к Мариам и желание писать.

Я пыталась говорить с ней о каких-то отвлеченных вещах, но тишина была мне ответом. Мариам не желала и не могла общаться, да Лешка, соскучившийся в игровой, снова тянул меня побегать, а потому пришлось покинуть мою музу.

Но потом я вернулась, примерно через час, уложив своего ребенка спать. В этот раз я не трогала свою возлюбленную, поскольку четко уловила, что ей это было неприятно.

И вот тут Мариам раскрылась передо мной. На одну минуточку, случайно, невольно, отчаянно. Но я успела разглядеть то, что подарили небеса.

По лицу восточной красавицы, самой восхитительной из всех, живущих и живших, потекли крупные слезы. Кинематографичные выпуклые капли, прозрачные и переливающиеся всеми цветами радуги, превращались в полноводные ручейки и стекали с ее подбородка на халат.

Я молчала, завороженная удивительным зрелищем. Ничего подобного этому материнскому плачу по эмоциональной силе и визуальной яркости мне не доводилось видеть, и я уверена, что это просто невозможно.

Такие откровения нам даются единожды, как любовь или смерть.

Примерно через пять минут — это если судить по часам, а для меня прошло гораздо больше времени, наверное, и для Мариам тоже, — она вздрогнула и остановилась. Наклонилась к своему плечу, вытерла слезы халатом, а потом взглянула на меня, и глаза ее были спокойны и безмятежны.

— Все прошло, — твердо сказала Мариам. — Я в порядке. Спасибо за участие. Иди к твоему сыну!

— Он спит, — возразила я, желая остаться с ней еще на минуточку. Это был уже не акт сострадания, а почти похоть. Мне хотелось дышать рядом с ней, смотреть на нее, раз уж нельзя было потрогать или поцеловать.

Но любимая была непреклонна, и ее следующие слова были почти грубыми. Очевидно, то, что я стала свидетелем этих слез, символизирующих, по ее убеждению, слабость, распущенность и капризность, вызвало у Мариам резкую неприязнь ко мне.

Я смирилась, а что мне оставалось делать? Больница научила не только терпению, но и смирению. Раньше, до этих событий, я могла сделать вид, что принимаю все плохое в жизни таким, какое оно есть. Но при этом внутренне я не соглашалась с этим конформистским решением, измышляла варианты борьбы с неприятностями, бунтовала даже в тех случаях, когда это было пустым барахтаньем и заведомо не приводило ни к какому позитивному результату.

После больничной круговерти я стала спокойнее и мягче, поняв, что биться головой о закрытую дверь не стоит, все следует оставлять так, как оно сложилось. Единственный верный способ справиться с этой дверью — это вообразить ее открытой, тогда, возможно, окружающий мир и подстроится под эту картинку.

Что толку умирать от страсти к мусульманской женщине, которая не способна на взаимность? К чему страдать, рыдать и спорить с судьбой? Лучше тихо удалиться, пока все не стало еще хуже.

И я ушла, оставив Мариам с ее горестным ожиданием. В конце концов, она сама выбрала одиночество в тяжелый момент, и я должна уважать ее выбор.

А вот выбрать подарок Маги я так и не смогла, как до того не справилась с аналогичной задачей для его матери.

Что можно подарить незнакомому годовалому ребенку, который пятые сутки лежит под капельницей? Игрушку? У него просто нет сил играть, да и много у него этого добра, родственники приносят. Книжку? А откуда мне знать, какие книжки Мариам читает своему малышу? Вдруг я притащу что-нибудь неполиткорректное? Ведь они принадлежат к культуре, о которой я не знаю почти ничего. А ну как там у них вообще не принято читать детям?

— А может, чеченцы вообще подарки детям не дарят? — взволнованно вскричала я, стоя у прилавка аптеки с веселенькими погремушками, клеенчатыми слюнявчиками с красивыми фруктовыми аппликациями, бутылочками и утками-лягушками-дельфинами для купания, куда меня привели мои поиски.

— Бросьте! — ответила мне аптекарь. — Еще как дарят. Детям все подарки дарят! Причем обычно чем меньше ребенок, тем больше подарок. Новорожденным — огромных медведей.

— О! А ведь эта тенденция сохраняется еще долго! Чем ребенок больше, тем подарок меньше. Выросшему ребенку женского пола полагается совсем малюсенькие презенты дарить! Кольца с брильянтами, сережки… Интересное наблюдение, спасибо вам огромное! — обрадовалась я.

Отчего-то моя реакция ее озадачила и даже будто расстроила.

— А вы что вообще собираетесь покупать? Что-то повседневное? Памперсы? Поилку? Сколько лет ребенку?

— Ему год, но памперсов у малыша достаточно. А остальное… Ему сейчас не до чего, у него на шее и подбородке шов длиной почти двадцать сантиметров. Пятнадцать точно! — Я ласково и гипнотизирующе смотрела ей в глаза. Кажется, мне стало совсем дурно, безнадежная любовь к Мариам лишила меня последних остатков рассудка.

Выйдя из аптеки под недоумевающими взглядами провизоров, я посмотрела на часы. Муж уже третий час ждал меня в больнице, мое опоздание становилась просто неприличным. Я махнула рукой: «Еще посидит, я его десятки раз ждала! Если не сотни» — и продолжила свой путь неспешным шагом, вспоминая, попадутся ли еще магазины до Филатовки, да не просто магазины, а такие, где бы можно было приобрести-таки подарок Маги. По всему выходило, что не попадутся. Вечер уже, даже те, что могли бы пригодиться, закрылись. На территории самой больницы имелась еще одна аптека, но я подумала, что одного абсурдного аптечного диалога с меня вполне довольно. Ощущение собственного безумия зашкаливало, хотелось выть и кататься по мерзлому асфальту, стучась головой в канализационные люки, чтобы выбить из себя эту дурь.