Придуманная женщина - Дерзай Элла - Страница 11

Хотя уже тогда я догадывалась, что она притворяется.

Мариам сразу поразила меня своим небывалым спокойствием. Все поступающие в больницу мамочки напряжены и взволнованы. Некоторые уже не скрывают перманентную истерику. Дергаются, чуть что — плачут. Многие выглядят очень усталыми.

Мариам была свежа, красива, доброжелательна и совершенно невозмутима. Ни в ее лице, ни в голосе, ни в жестах не было суетливости, паники, недовольства. Она умиротворенно разговаривала со своим Маги, с моим Лешкой, с шестипалой малышкой Алей, с мамашами и даже с врачами, которые явились впятером рассматривать нового пациента. Вынести эти коллективные разглядывания тяжелых пациентов было весьма тяжко. Доктора вели себя совершенно бесцеремонно! В этот раз, не стесняясь соседей по палате и самой Мариам, принялись рассуждать об интересном случае: мол, придется позвать знаменитого профессора Пожарского… Он один в нашей стране способен удалить такую огромную опухоль. А им самим придется ассистировать, ведь тут стандартной бригадой не обойдешься. Операция может продлиться часов десять, всех остальных пациентов в этот день надо отменить.

Но до чего же интересный случай, а, коллеги?

Мариам бесстрастно слушала их, не меняя выражения лица, казалось, она просто не понимает, о чем идет речь. Я не выдержала и выскочила из палаты вместе с Лешкой.

Мы тоже были не совсем стандартным случаем. Да и вообще, в этой больнице простые пациенты не лежали.

Но врачам вовсе не обязательно демонстративно обсуждать это при родителях маленьких пациентов.

Потом, когда моему сыну уже сделали операцию, Мариам мне объяснила, почему она не показывает своих переживаний — а они, как оказалось, все же были, хотя изначально мне и почудилось, что моя возлюбленная умеет отрешиться от всего неприятного. Мы пили чай в темной палате, наши дети уже спали, я угощала Мариам бутербродами и шоколадом, и вдруг ее прорвало:

— Вы, русские женщины, а особенно москвички вроде тебя, очень избалованные. Нежные. Понимаешь? Не приспособленные к жизни. У вас отключают горячую воду — и вы не знаете, как мыть посуду. Ломается троллейбусная линия из-за мороза — вы не можете выбраться из своего района. А заболевает ребенок — начинается непрерывное нытье и паника. Ой-ой-ой, солнышко мое, почему это случилось с тобой? Будто малышам легче от ваших мрачных лиц и причитаний.

Впрочем, сама Мариам почти никогда не улыбалась. Ее душевных сил хватало на внешнее спокойствие, но не на улыбки.

— У меня еще девочка есть. Там, в Грозном. Она здоровая, вообще ни разу в жизни не болела. Ей пять лет. Если Маги умрет, я нужна Амине. Так что же зря рыдать? Вылечат, надеюсь. Если не здесь, то уже нет надежды. Из Ростова нас сюда отправили, ужаснувшись. Сказали, что здесь творят чудеса, а нам нужно именно чудо.

Она не могла себе позволить даже вздохнуть.

Я думала о ней на этой чертовой ненавистной лестнице. Проклятой, как называли ее почти все, кто побывал в этой больнице. Как там Мариам? Она бы не металась на моем месте, не тряслась бы от страха, не курила бы… Она вообще не курит. И не пьет. Религия ей не позволяет. Интересно, а предается ли Мариам преступным страстям? Не сейчас, до того ли ей? А когда-то, в молодости…

Мариам моложе меня на год. А я за несколько лет до встречи с ней завязала с лесбийскими играми, которыми увлекалась в юности. Да-да, именно увлекалась! Своеобразная мода была в студенческой среде столицы — романтические отношения с девушками, подразумевающие публичные поцелуи и нежные объятия, посвящение песен и стихов возлюбленной, иногда — татуировки в ее честь и мечты о долгой совместной жизни. Гораздо реже в комплект романа входила постель.

А для меня важен именно этот, последний аспект. Даже в восемнадцать — двадцать он был одним из главных. Я с трудом понимаю целомудренные отношения, не важно, является ли моим партнером женщина или мужчина. Мне нужна физическая нежность, а не вербальная или демонстрационная. Но так как почти все мои подружки — и, что там скрывать, я сама — лишь делали вид, что пылают страстью друг к другу, «романы» меж нами были, скорее, романтической дружбой, окрашенной легким флиртом.

Секса при этом хотелось, изменять партнеру, какого бы он ни был пола, я не умею, а потому с подружками-ровесницами быстро приходилось расставаться.

Но… Я попала в замкнутый круг. Мужчинам в то время не было места в моей жизни, а следование моде превратилось в образ жизни. Я покидала одну девушку, чтобы уютно обжиматься с другой и умирать ночами от неосуществленных желаний.

Или мечтать о мужчине, с которым все просто и понятно. Я люблю его, он любит меня, мы спим вместе.

Встречаясь с девушками, я быстро выяснила, что они слишком утомительны в своих бесплотных страстях. Любить мужчину — весело, легко и горячо. Любить женщину — тяжело, нервно и утомительно. И холодно, аж мороз по коже!

Как только мужчины их выдерживают?

Возможно, я просто встречалась не с теми женщинами, но, скорее всего, это просто не моя игра.

Единственная, кто заставил меня усомниться в очевидном, — Мариам, до которой я дотронулась лишь несколько раз и которой не сказала о любви ни слова.

Последние серьезные отношения с девушкой — ее звали Вероникой — довели меня до полного эмоционального опустошения. Моя пассия оказалась патологической скандалисткой и собственницей, считающей меня своей вещью. Когда Веро находилась рядом, я будто носилась босиком по раскаленным углям. Каждый миг становился испытанием: а что она выкинет в следующий момент? К кому приревнует меня: к мужчине, прохожему, бросившему на улице мимолетный взгляд на мои ноги, или к подруге детства, с которой мы идем в кино? А может, к преподавательнице французского, пожилой, но импозантной даме с искусственными рыжеватыми кудряшками? Или к рабочим-таджикам, делающим ремонт в квартире моих родителей? А то и к гонщику «Формулы-1», за которого я болею последние пять лет. Что мне вменит в вину эта придира? Пятиминутное опоздание или крошки от пирожного на столе? Полученные от двоюродной сестры подарки или слишком короткую юбку? Как мы потом помиримся? В постели? Но там меня поджидает другой персональный ад, связанный с почти целомудренностью наших отношений. Моя девушка снова станет стесняться своих слишком широких, по ее мнению, бедер и небольшой груди.

И не даст мне насладиться и подарить наслаждение.

У нее были идеальные бедра и самые очаровательные в мире небольшие грудки в виде груш. И соски идеальной формы. Но Вероника ненавидела свое тело. И грудь считалась одним из самых позорных фактов в биографии моей возлюбленной.

— Погляди! — с раздражением говорила Вероника, оглядывая себя. — Они свисают, как два мешка с мукой! Они похожи на половые тряпки! То ли дело твои… Крепкие и стоячие. А большие какие! На них можно носить чашки с кофе, как на подносе.

Насчет кофе она сильно преувеличивала. Во-первых, мне и в голову бы не пришло таскать на себе кружки с почти кипятком, слишком уж жестокое и бессмысленное развлечение. Во-вторых, размер моей груди казался Веронике куда больше, чем это было в действительности. Пожалуй, Веро путала В и D.

Интересно, а какой формы бюст у Мариам? Мало что можно угадать под толстым вельветовым халатом агрессивного ярко-красного цвета, напоминающим пальто. Сочетание фасона с материалом создавало просто идеальную форму для камуфляжа.

В одном я уверена: ее груди теплые и пахнут молоком. Молоком! Как хочется молока, оно бы смягчило мое горло, измученное никотином. Молоко из женской груди…

У Вероники она была почти ледяной, и я не могла представить, что там когда-либо появится молоко для вскармливания младенцев. Веро слишком боялась, что не нравится мне, а потому никогда не расслаблялась. И мерзла в моих объятиях в те редкие моменты, когда удавалось ее раздеть и склонить к интиму.

А детей она не хотела и не понимала самой идеи кормления грудью. Мол, к чему портить этот шедевр, созданный природой?