Наследница пустоты (СИ) - Кроноцкая Нани - Страница 5

Савва Исаевич промолчал. В бороде спрятав понимающую ухмылку, он опустил на пол старый матрас, который приволок с собой. Расправив и отряхнув ветхую ткань наматрасника, молча выпрямился и отступил к двери, где уже показалась Федора Лукитишна.

— А я же тебе говорила, — ледяным тоном произнесла внутренняя Ольга. — Не смей вслух со мной разговаривать. Решат, что от всех свалившихся на бедную девочку испытаний ты всё-таки умом тронулась. Оно тебе надо?

— А разве я не свихнулась? С тобой разговариваю…

— На жалость мне не дави, лучше делом займись.

Ольга прикусила губу и снова склонилась над собакой.

Пустота подняла голову и проводила садовника долгим взглядом. Потом потянула носом и покосилась на старуху — беспокойства не показала: свои.

— Тише, милая, тише, — шепнула ей Ольга.

— Да, говори с ней. Знакомый голос их успокаивает, — отозвалась подселенка. — И массировать продолжай.

Федора Лукитишна тем временем достала из-за печки престранную вещь: плоскую глиняную пластину в форме трёхконечной звезды. Каждый луч её был загнут книзу. Старуха поставила звезду на стол, что-то беззвучно ей прошептала, и глина вдруг раскалилась докрасна.

Водрузив сверху медный кофейник, бабка достала со спрятанной за ветхой шторкой настенной полки большую жестяную кружку. Из носика кофейника немедленно показалась тонкая струйка пара.

— Магия, — изумлённо охнула невидимая Ольга.

— Какая там магия, — мысленно фыркнула Ольга Волынская, не забыв на этот раз промолчать. — Самый простой артефакт. Ты что, не заметила, как я грела себе воду?

— Не до этого как-то было.

— Тоже мне, наблюдательница.

Подселенка оскорблённо замолчала. Потом всё же вздохнула:

— Ладно, козочка, соглашаюсь, уела. Кофе в кружку и меду туда же. Если о нём не забыли.

Старуха, словно услышав их разговор, порывшись в глубоком кармане передника, вынула оттуда свёрток вощёной бумаги и развернула его. Внутри лежали соты, истекающие густым, тёмным мёдом. Ольга пальцами отломила кусочек и бросила в кружку.

Пустота подняла голову, ноздри длинного носа дрогнули.

— Хороший знак, — одобрила подселенка. — Суки в родах частенько сами пьют кофе. Попробуй поить её с ложки, только подуй, кипяток в рот не суй.

Собака пила кофе жадно. Тёплая сладкая жидкость исчезала мгновенно.

— Отлично. Ну-ка губу ей приподними… Видишь, порозовела. Сердечко мы подкормили немножко, теперь она справится. Я надеюсь. Лапы снова массируй.

Княгиня покорно последовала советам и сделала в точности всё, как было велено. Потом снова слушала неожиданную помощницу и снова поила, массировала, разговаривала. В какой-то момент она вдруг поняла, что думает только об этой собаке. Пустота словно вытолкнула собой все проблемы: и Мешерякова с его псами, и стряпчего с долговыми расписками, и ростовщиков. Думалось теперь только о том, как они справятся. Получится ли?

Пустота неожиданно забеспокоилась. Встала на лапы, завозилась в покрывале, начала его энергично копать. Раз, другой, третий. Уши прижала, язык вывалила красной лентой.

— Началось, — выдохнула подселенка. — Отлично. Уже очень скоро. Готовься.

— К чему⁈

— Принимать роды. Тряпки где? Чистые.

— Лукитишна! — выкрикнула княгиня дрогнувшим голосом.

Старуха уже стояла рядом со стопкой чистого тряпья. Савва Исаевич куда-то исчез, словно его здесь и не было.

— Слушай внимательно, козочка. Щенок упакован в околоплодный пузырь. Когда он покажется, надорвёшь его пальцами, чтобы щенок задышал. Главное — не трясись, у борзых бошки узкие, длинные, рожать их — одно удовольствие. Когда пойдёт щенок, принимай в обёрнутую тканью ладонь. Мокрого не урони. Пуповину сама оборвёшь. Поняла?

— Да, — одними губами.

— И не вздумай давать суке отгрызать пуповину. Отгрызёт коротко — будет грыжа. И послед жрать не дай. Ей это не нужно. Всё ясно?

— Мне страшно.

— Брось. Не ты же рожаешь. Не спать!

Пустота наконец улеглась, застонала протяжно и низко. И из-под хвоста показалось что-то мокрое, тёмное.

— Первый! — скомандовала внутренняя Ольга. — Принимай.

Дальнейшее княгиня запомнила урывками. Мокрая скользкая шёрстка под пальцами. Тельце скользнуло в ладонь и поместилось в ней целиком.

— Пуповина, — рявкнула мысленно подселенка. — На два пальца оставь. Оборви.

— Чем⁈

— Ногтями. Ну не зубами же. Давай, бестолковая. Кровь в пуповине отдай в сторону брюшка. Вот так.

Ольга, чувствуя, как пальцы скользят, оборвала пуповину. Послед отшвырнула в сторону.

Пустота, обессиленная, всё же нашла в себе силы приподняться и нервно заглядывала под локоть.

— Кто у нас тут? Кобель. Хороший парень. Крепкий, костистый, широкий, носатый. Половый в серебре³. Нос чистый. Прекрасно. Теперь отдай ей щенка, пусть вылизывает. Лишний раз не нервируем мать.

Княгиня положила щенка к животу матери, и та, тяжело дыша, принялась его рьяно вылизывать.

Второй пошёл труднее. Из надорванного пузыря показался хвост.

— Задом идёт, — прокомментировала подселенка со странным удовлетворением в голосе. — Ну а чего ты пугаешься? Половина щенков приветствует мир жопой. Давай помогай ей. Легонько. Лапы не трогай, за спинку тяни потихонечку, не спеши. Аккуратно! Вот так.

Но щенок не дышал. Вялый, как тряпочка, сдувшийся, мокрый.

— Он умер! — громко всхлипнула Ольга.

— Растирай! — рявкнула подселенка. — Тряпкой, сильно! Массируй спинку! Переверни и встряхни, в нос прямо дунь! Живо!

Княгиня послушно тёрла щенка тряпкой, давила на грудку, дула в крошечные ноздри. Руки дрожали, слёзы застилали глаза.

— Не реветь! Дунь ещё! Сильнее!

Пустота снова забеспокоилась, поднялась на кровати и заскулила, тычась носом под локоть Ольги. Княгиня силой уложила суку на место, придерживая плечом, а другой всё тёрла и тёрла щенка.

И вдруг раздался очень тонкий, пронзительный писк.

Ольга в ответ разрыдалась.

— Слава яйцам! — выдохнула подселенка. — Кто там у нас? Девка. Хорошая. Крепкая будет, если сразу так орёт. Половая в румянах⁴. Красавица будет, по виду так чисто борзая.

— Да, — даже мысленно отвечать сил у неё больше не было.

— Молодец, козочка. Отдай матери. Пусть теперь сама.

Ольга положила щенка к животу, и Пустота принялась вылизывать его так же исступлённо, как первого. Оба щенка тыкались в соски, попискивая и суча лапками.

— Проверь ей живот, — велел голос. — Тщательно всё прощупай. Может быть, ещё щенок.

Ольга, всё ещё всхлипывая, принялась осторожно прощупывать суке брюхо. Пальцы скользили по туго натянутой розовой коже.

— Ничего нет. Пусто.

— Хорошо. Теперь кофе. Отдай ей остатки.

Княгиня взяла у няни чашку с остывшим до тепла кофе, поднесла к морде собаки. Пустота принялась лакать жадно, громко хлопая языком.

— Вот и славно, — произнесла внутренняя Волынская. — Есть у вас тут ещё что-нибудь, кроме пшеничных сухарей?

— Есть, — тихо ответила Ольга. — Здесь есть козы. У них молоко. Я не ем козье. Не могу.

Подселенка коротко хохотнула.

— Да ты прямо-таки карикатурный персонаж, козочка. Этого не могу, этого не хочу. Такие не выживают. Есть будешь вместе с собакой, и не кривись. Твоё тело мне ещё пригодится. Обычные роды у суки, а ты уже дохлой лягушкой лежишь. — Она помолчала. — Овёс-то у вас тут есть?

— Есть.

— Попроси ещё принести овсяной каши. Суке мяса пока что нельзя. И не засыпай, рано ещё. Сейчас мы с тобой щенков прикладывать будем.

Уже очень скоро перед Пустотой стояла миска с творогом, варёными яйцами и тёплой простоквашей. Собака ела жадно. Щенки тем временем ползали у неё под боком, тычась носами в соски.