Наследница пустоты (СИ) - Кроноцкая Нани - Страница 29

К письму прилагалась потрёпанная газетная вырезка. «Трагедия в Выборге», — гласил заголовок. Дальше — скупые строки о том, что Елизавета Берг, урождённая Волынская, была найдена мёртвой в гостиничном номере при совершенно скандальных обстоятельствах, детали которых по понятным причинам запретила разглашать полиция. К газетной вырезке был прикреплён крошечный дагерротип, с которого на Ольгу смотрела молодая женщина с тонкими, аристократическими чертами лица. Светлые волосы и большие тёмные глаза, совсем как у неё самой. Фамильное сходство неоспоримо.

— Ничего себе, — прошептала Ольга.

— Вот тебе и ничего себе, — отозвалась Воля. — Кузен Константин Берг. Осиротевший ребёнок, выросший за границей. Семейная трагедия, которую твои родители, видимо, предпочли забыть, и обида на род, который отвернулся от его матери.

— Ты думаешь, это он?

— Не знаю. Но мотив у него есть. И он — носитель вашей крови. Помнишь, что сказали твои родители? «Кто носит нашу кровь — но не носит нашего имени». Идеально.

Ольга долго молчала, разглядывая дагерротип. Потом аккуратно сложила письмо и убрала в сундук.

— Вот это открытие, — пробормотала она.

— Хоть какая-то определённость, — Воля пыталась звучать ободряюще. — Попроси Гарика покопаться в архивах и поискать всё о Бергах. Кто такие, откуда. Как вообще этот Берг умудрился жениться на русской княжне и так быстро рога отрастить. Куда именно он уехал после её смерти.

— Я сегодня же ему напишу… — особенного воодушевления в голосе Ольги не было.

— А теперь давай дела делать. У тебя сегодня гости. Ты помнишь?

Ольга долго молчала, глядя на дагерротип.

— Она была красивая, — сказала она наконец. — Эта Елизавета.

— Очень. И судя по молодому любовнику в номере — жутко несчастная. Часто встречающееся сочетание. Ладно, отложим семейные тайны до вечера. Давай-ка возьми себя в руки.

Ольга вздохнула и отложила письмо.

— Ты готова? — спросила Воля.

— Нет. Но это не важно.

Она подошла к сундуку и достала материнское платье — то самое, серое, шерстяное, которое надевала на Радоницу. Встряхнула, расправила складки. Потом взяла косынку, повязала на голову, скрывая стриженые волосы, и… взяла себя в руки.

До назначенного срока оставалось не так много времени, а дел оставалось ещё предостаточно. Воля теперь заставляла её каждый день перестилать матрас Пустоты старой ветошью, которую вечером просто сжигали в печи. Благо тряпок было в избытке — целый чулан. Нужно было умыться, поесть, покормить Пустоту, подмести, а потом протереть влажной тряпкой полы, вымыть посуду и миски — и всё это под нотации Воли о том, как важно соблюдение правил гигиены в питомнике.

Ближе к полудню Ольга устало сидела на крыльце, сжимая в ладонях кружку с остывшим смородиновым чаем, и отстранённо смотрела на тропинку. В такое утро хорошо было бы просто сидеть и ни о чём не думать. Но думать приходилось.

— Значит, так, — Воля сегодня была в ударе. — Слушай меня внимательно. Кто бы ни пришёл — ты не корчишь из себя гордую княгиню. Гордыня сейчас не уместна и выглядит жалко. Ты — девушка в трудных обстоятельствах, которая тем не менее остаётся хозяйкой этого острова. Не лги никому, даже не вздумай! Простые люди ложь чувствуют за версту. Обыкновенная честная сделка. Поняла?

— Постараюсь.

— И ещё. Не приглашай их в сарай. Нечего им пялиться на Пустоту и щенков. Не говоря уже обо всём остальном. Разговор веди снаружи. Поставь себя так, чтобы они стояли перед тобой. Ты — княгиня. Они — твои люди. Дистанция должна сохраняться.

— Я запуталась. Княгиня или девушка в обстоятельствах?

— Одно другому вообще не мешает, поверь.

Пустота, лежавшая в тени старой яблони, подняла голову и насторожила уши. А через минуту Ольга и сама услышала голоса.

— И главное — не бойся. Они пришли к тебе. Не к Мещерякову, не к старосте, не к отцу Герману. К тебе.

Ждать пришлось недолго. На тропинке, ведущей от посёлка, показалась целая процессия. На несколько шагов впереди остальных широким размашистым шагом шла высокая и дородная женщина в тёмном платке, такого же цвета длинном ситцевом платье и чистом переднике. Судя по несомненному внешнему сходству — мать вчерашнего гонца.

За ней размашисто шагал хорошо знакомый Ольге Ефим, староста рыбацкой артели. Она отстранённо заметила, что свой выгоревший на солнце картуз Ефим снял и теперь нервно теребил его в правой руке. Следом за старостой натужно пыхтели трое мужчин, которых Ольга не знала.

Первый — высокий, сутулый, седой, со смуглым лицом и чёрными отчего-то руками. Он то и дело вытирал ладони о широкие ситцевые штаны, будто стеснялся этой черноты. Толстенький и взъерошенный коротышка с окладистой бородой и в длинной, как будто не по размеру, рубахе едва поспевал за сутулым, а замыкал процессию сухой, жилистый старик в серой фетровой шляпе и добротном клетчатом костюме, штанины которого были заправлены в ослепительно блестящие на солнце сапоги. Старый модник держался увереннее остальных и поглядывал на Ольгу оценивающе.

— Делегация, — мысленно фыркнула Воля. — Видишь, козочка, я снова была права. Они пришли не за помощью с нечистью. Аборигены явились прояснить твой статус-кво.

— Потом объяснишь это слово, — тоже мысленно вздохнула Ольга и медленно поднялась со ступеней.

Ефим остановился в нескольких шагах от крыльца и почтительно поклонился.

— Сударыня, вы уж простите, что скопом и без предупреждения. Но дело не терпит.

— Ваша светлость, — коротко улыбнувшись, поправила его Ольга, подсознательно ожидая, что Воля вмешается и одёрнет её. Или просто выразит недовольство. Но та промолчала.

Гости молча переглянулись и снова ей поклонились. Никто не посмел возразить.

— Ещё раз простите нас, ваша светлость, — важно произнёс Ефим. — Позвольте представить вам всех.

Ольга прищурилась и молча кивнула.

Ефим повернулся к высокому сутулому мужику и указал на него пальцем.

— Трофим, угольщик. У него на отшибе угольная печь, снабжает топливом всю округу.

— Интересно, а лес он чей жжёт? — подала голос Воля. — Не из воздуха же уголь берётся. Я бы на твоём месте провентилировала этот вопрос. Вношу в список важных.

Ольга не стала ей возражать. Иначе пришлось бы признать: владетельная княгиня и не подозревала о том, что уголь берётся из дров. Самой ей это и в голову не приходило.

Трофим дёрнул головой — не то кивнул, не то поклонился. Руки он спрятал за спину. Ольга мягко ему улыбнулась.

Ефим перевёл взгляд на круглого взъерошенного мужичка.

— Прохор. Птицу держит, яйцами торгует.

— А кормит он птицу зерном, — тут же прокомментировала Воля, и Ольга почувствовала, как заныли виски. — Которое берёт где? Сомневаюсь, что покупает. Скорее всего — сам растит. На твоей земле, козочка. Помечаю.

— Можно подумать, что у тебя есть тетрадь для заметок, — не удержалась от мысленной колкости Ольга.

— У меня память не девичья. В отличие от некоторых. Улыбайся аборигенам, княгиня.

Ольга послушно приподняла уголки губ, Прохор неуклюже ей поклонился, и из его светлых волос выпало пёстрое пёрышко. Птичник неловко дёрнул рукой, попытался поймать его на лету, смахнул в траву и мучительно покраснел.

— И Михей Аверьянович, — Ефим указал на сухого старика. — Торговец. Держит бакалейную лавку на рынке и мелочную у пристаней.

Старик чинно поклонился. Взгляд у него был острый, цепкий, но не дерзкий.

— А меня зовут Аграфена, — женщина сама шагнула вперёд. — Я вдова рыбака. Мой муж ходил на баркасе с Ефимом. Теперь вот сама… — Она запнулась. — Сын мой, Тишка, вчера к вам прибегал. Говорил, вы велели взрослым прийти. А отец Герман сказал, что вы обязательно поможете.

— Отец Герман? — Ольга вскинула бровь.

— Ну да. Он к пристаням ходит по вторникам, благословляет. Сказал, что это дела не церковные, но княгиня Волынская теперь в силе и в духе, и ежели какая беда — идти прямо к вам. Что вы уж скорее поможете, чем императорские приставы.