Петербургский врач 6 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 31

Я стоял и соображал, почему так. Ошибка на складе? Перепутали бочки? Нет. Такое не путают. Метанол и этанол на складе стоят порознь, метанол идет по другой части, для флота, для железной дороги, лаки разводить да механизмы обезжиривать. Его для того и красят фиолетовым, чтоб не спутать. Так что это не ошибка.

А когда я перечитал сопроводительные бумаги, все стало окончательно понятно.

«В ответ на вашу заявку Интендантское управление сообщает. Принимая во внимание возбужденное вами разбирательство о хищении винного спирта, Комиссия по снабжению постановила. Во избежание дальнейшего падения дисциплины, пьянства и воровства во вверенном вам отряде отпуск чистого винного спирта прекратить. Для заявленных вами надобностей дезинфекции при эпидемии тифа направляется спирт древесный, каковой для указанных целей вполне пригоден».

Вот так. «Во избежание дальнейшего падения дисциплины, пьянства и воровства во вверенном вам отряде отпуск чистого винного спирта прекратить» — то есть это у нас воруют, нарушают дисциплину и пьянствуют. А не нам привезли спирт пополам с речной водой.

Я поймал Свербеева на разбавленном спирте, составил акт, завел дело. И теперь мне отомстили. Ловко и чисто. Придраться не к чему. Спирт? Извольте, вот спирт, древесный. Для дезинфекции годится? Годится. Полы им мыть и впрямь подходит.

А то, что им нельзя обтирать человека, они прекрасно знают. Ацетон и метанол через распаренную, потную кожу горячечного больного всосутся в кровь за минуты. Больной и санитар надышатся парами в тесной палатке. И получат со временем отек легких, слепоту, паралич дыхания. Метанол выжигает зрительный нерв начисто.

Инструмент им тоже не протереть. Метанол с ацетоном улетучатся быстро, а тяжелые масла и деготь останутся на металле липкой невидимой пленкой. Протер скальпель, сделал надрез, и загнал эту отраву прямо в живую ткань. Считай, отравил рану ядом собственной рукой. Про рану я и не говорю.

Значит, для дезинфекции пригоден. Полы мыть. А люди пусть подыхают. Интенданты чисты перед законом.

Сказать, что я разозлился — ничего не сказать. Я стоял и думал — до чего же спокойно можно убить сотню человек, не выходя из теплого кабинета. Росчерком пера. Не мне они отомстили. Я то тут причем. Они отомстили солдатам. Государству своему отомстили, армии, которую снабжают. За то, что кто-то посмел тронуть их кормушку.

С бумагой я снова пошел к Лихареву.

Он прочитал записку. Положил ее на стол и накрыл ладонью.

— Отомстили, — сказал он.

— Отомстили.

— А я ведь вас предупреждал, доктор. Помните? Говорил, наживем врагов. Одно из двух, либо перепугаются, либо начнут слать такое, что гнилой спирт медом покажется.

Он невесело усмехнулся.

— Оказалось второе. К сожалению, угадал. Всегда бы так угадывать, да только все больше по плохому сбывается.

— Да, правы оказались.

— Мало радости в такой правоте. — Лихарев толкнул бумагу пальцем. — Ну и что теперь?

— Есть немного старого, разбавленного. Того, что еще до меня привозили. А дальше все.

— А дальше нечем, — повторил он. — Веселое дело. Ну, пиши, что привезли не то.

Я сел, взял чистый лист. Написал новую бумагу, на этот раз резче. Что присланный древесный спирт для медицинских целей непригоден и опасен для жизни. Что обтирать им больных, дезинфицировать раны и инструмент нельзя, это приведет к отравлениям, слепоте и смертям. Что требую немедленно выслать чистый винный спирт в потребном количестве, иначе вся ответственность за гибель раненых и больных ляжет на снабжение. Написал, перечитал, отдал Лихареву на подпись.

Он подписал, но лицо было очень скептическое.

— Пошлю, — сказал он. — Только вы не больно надейтесь, Вадим Александрович. Этой публике на смерти плевать. Их одно на свете заботит, собственная шкура. Пока ей ничего не грозит, они и пальцем не шевельнут. Напугать их можно только одним. Тем, что за гибель отряда спросят с них лично. А до этого пока далеко.

Он был прав, и я это знал. Бумага уйдет, ляжет на стол, кто-нибудь прочитает, зевнет и подошьет в дело.

Значит, на снабжение надеяться нечего. Надо делать спирт самому.

Мысль эта пришла ко мне еще у бутыли и с тех пор не отпускала. Спирт делают из чего угодно, лишь бы был крахмал или сахар. А крахмала вокруг сколько хочешь. Гаолян. Он тут повсюду, стеной стоит, зерна в метелках полно. Из него местные гонят свою водку, значит, и я смогу.

Одна беда. Долго. Обычным ходом сусло бродит неделю, а то и полторы, пока дрожжи из воздуха наберутся да раскачаются. Потом перегонка, очистка. Две недели уйдет, самое малое. А двух недель у меня нет. У меня люди горят уже сейчас, и старый спирт кончается.

Значит, надо иначе. Надо ускорить брожение. А для этого нужна хорошая, сильная закваска. У китайцев такая есть. Они гонят свое ханшинное пойло быстро, за считанные дни. Я видел, на чем. Брикеты, из плесени и дрожжей вместе. Надо только их достать.

Я пошел искать Стрижака.

Он сидел у своих казаков. Выслушал меня, вздохнул.

— Китайцы? Крестьяне местные? — Он поскреб в затылке. — Есть тут они, не так уж и далеко. Деревенька за сопкой, дворов пять. Не разбежались, сидят. Куда им бежать, земля-то их тут. Да и страшно. Свои же обдерут по дороге. Еще раз объясните, что вам от них нижно, доктор?

— Закваску купить. Особую, для браги. Мне спирт делать, лечить нечем.

— А, спирт. — Стрижак хмыкнул. — Это дело понятное. Ну пойдемте, сведу. Меня они знают, Только по-нашему они плохо разумеют, так что говорить будете медленно. И деньги возьмите у Лихарева, для отряда выделяется на неожиданные расходы.

Деревня за сопкой оказалась в нескольких верстах от нас. Пять фанз, кривых, глинобитных, дым из-под крыш. Собаки залаяли, потом смолкли. Вышел старик, за ним двое помоложе. Стрижака узнали, закивали, залопотали что-то приветливое.

Объяснялись долго. Я говорил медленно, показывал руками, поминал гаолян, брагу. Старик сначала не понимал, потом в глазах у него блеснуло. Понял. Закивал сильнее, поманил в фанзу. Внутри было темно, дымно, пахло чем-то кислым и прелым. Он покопался в углу и вынес мешок. Развязал.

В мешке лежали брикеты. Сухие, серо-бурые, покрытые пятнами белой и зеленоватой плесени. Несло от них кисло, погребом. Я взял один, размял в пальцах. То самое. Цзюцюй. В нем разом живут и ферменты, что расщепят крахмал гаоляна на сахар, и дикие дрожжи, что тут же превратят сахар в спирт. Как говорится, два в одном. Молодцы в этом плане китайцы.

Я купил весь мешок. Заплатил серебром, не торгуясь, старик аж растерялся от такой щедрости. Стрижак глянул на меня усмешливо, но смолчал.

— Ну и вонища, — сказал он на обратном пути. — И этой дрянью вы лечить будете?

— Не этой. Из этой сперва брага выйдет, потом грязный спирт, дальше чистый. А это я в котел покрошу, оно свое дело сделает и все.

Работа началась сразу.

Я отправил солдат рубить метелки гаоляна. Их обмолотили, зерно ссыпали в мешки. Часть перетолкли в ступах, часть перемололи ручными жерновами, что нашлись в брошенной деревне. Получилась крупа пополам с мукой. Ее засыпали в ротные котлы, залили водой и варили, помешивая, пока не вышел густой, тяжелый клейстер, вроде столярного клея. Мешать его под конец стало трудно.

Клейстер сняли с огня и остудили. Тут была тонкость! Остудить надо было не до холодного, а до состояния парного молока, чуть теплого. Горячее сварит дрожжи насмерть, холодное не даст им проснуться. Я проверял пальцем.

Как остыло в меру, покрошил в котлы китайские брикеты. Мелко раздробил, размешал, и стал дожидаться результата.

Ждать пришлось недолго. На глазах, за какие-нибудь полчаса, густая непромешиваемая каша начала оседать, разжижаться, светлеть. Клейстер расползался в жидкое сусло. Я зачерпнул, попробовал. Сладко! Раньше было безвкусно, а теперь сладко, как патока. Ферменты сработали, превратили крахмал в сахар. Теперь черед дрожжей.

Сусло разлили по деревянным бочкам, укутали шинелями и снесли в землянки, вплотную к раскаленным печам-буржуйкам. Тепло тут нужно постоянное, градусов тридцать с небольшим. В холоде брожение уснет, в жаре сдохнет.