Петербургский врач 6 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 29

После этого я пошел искать Корнева.

Уголь углем, но зараза откуда-то пришла, и пока я не знал откуда. Тиф вылез в третьей роте, первые четверо слегли разом, а третьей ротой командовал штабс-капитан Корнев. Тот самый, коренастый, обветренный докрасна, с сиплым простуженным голосом. После объявления у штаба он подошел ко мне первым и сказал, что готов делать, что нужно. Правда, тут же добавил, что чему быть, того не миновать. Фаталист. Я такой взгляд на жизнь не разделяю, о чем ему тогда же и сообщил. Он не обиделся. На том и сошлись.

Корнев нашелся у своей роты, гонял солдат с повязками на рукавах, копавших новый нужник.

— Доктор. — Он козырнул. — С чем пожаловали? Неужто еще у кого сыпь?

— Пока нет. Я по другому делу. Хочу понять, откуда в вашей роте тиф. Он с неба не падает, он приходит с водой или с грязными руками. Найдем дыру, заткнем. Не найдем, будет печально.

— Ищите. — Корнев пожал плечами. — Только что тут искать. Живем в болоте, пьем болото. Вот и весь сказ.

— Не весь. Болото это у всех, а лежит пока одна ваша рота. Причем первые четверо слегли разом, в один день. Так бывает, когда люди хлебнули заразы из одного места и в одно время. Недели две назад, плюс-минус. У тифа срок от заражения до жара как раз такой. Расскажите про вашу кухню. Кто варит, откуда вода.

Корнев посопел, но повел меня к ротной кухне. Кухня как кухня: два вкопанных котла под навесом из жердей, поленница рубленого гаоляна, от котлов пар. В одном булькала каша, второй стоял с водой. Вода была едва теплая.

— Это у вас что, кипяченая?

— С утра кипятили, ваше благородие, — отозвался от поленницы кашевар. — Остыла.

Заведовал кухней ефрейтор Агафонов. Мужик рыхлый, щекастый, с красными распаренными руками и засаленным воротом. Из тех, кого в любой роте любят: каша у него не пригорает, с начальством ладит. При виде ротного он засуетился, вытер руки о фартук и вытянулся.

— Вода откуда? — спросил я.

— Из протоки, ваше благородие, откуда ж еще. Как положено. Водоносы ходят, таскают. Из колодцев брать не велено, давно еще говорили. Колодцы у мертвой деревни, вода в них тухлая.

— Кипятишь?

— А как же. Все кипятим, и на кашу, и на чай.

Отвечал он гладко, даже слишком. Глаза при этом ходили: на меня, на Корнева, опять на меня. Я такие глаза видел не раз. Так смотрит человек, который врет не по злобе, а по привычке и очень хочет, чтоб от него отстали.

— Ладно, — сказал я. — Позже договорим. Сначала водоносы. Кто у вас постоянно при кухне, воду таскает?

— Трое, ваше благородие. Мальцев, Хомяков и Гуляев.

— Зови всех троих. И сам никуда не уходи.

Пока за ними бегали, я отвел Корнева в сторону.

— Вспомните, что было недели две назад. Не болел ли кто, не менялось ли что по воде, по кухне.

Корнев потер обветренную щеку.

— Две недели. — Он подумал. — Дожди были, вот что. Лило четверо суток кряду, всю низину затопило. К протоке тогда пройти было тяжко, тропу залило по колено, крюк выходил версты полторы по грязи. Водоносы выли, помню. Ведра на коромыслах, по такой каше.

— Полторы версты по грязи, с ведрами. А колодец у мертвой деревни ближе?

— Колодец-то? — Корнев глянул на меня и осекся. Дошло до него быстро. — Колодец рядом. Шагов триста.

— Вот вам и дыра… Как вас по имени-отчеству?

— Егор Саввич.

— Вот вам и дыра, Егор Саввич. По времени сходится день в день. Дожди, тропа утонула, а колодец под боком. Осталось услышать это от них самих.

Водоносы явились втроем и выстроились у навеса. Двое немолодых, битых службой, третий совсем парнишка, Гуляев, с оттопыренными ушами. Я не стал ни кричать, ни ходить кругами. С такими работает другое: спокойный голос и уверенность, что тебе уже все известно.

— Так. Слушайте меня внимательно и запомните. Мне нужно заразу остановить. Говорить будете правду, потому что главное я и без вас знаю. В дожди, когда тропу к протоке залило, вы к протоке не ходили. Вы брали воду из колодца у мертвой деревни. Мне осталось узнать одно: сколько дней вы ее оттуда таскали.

Тишина. Старший из водоносов, Мальцев, смотрел в землю. Хомяков в сторону. А Гуляев побелел так, что уши у него, наоборот, вспыхнули.

— Ваше благородие… — начал Мальцев и замолчал.

— Сколько дней?

— Три дня, — глухо сказал он. — Виноваты. Тропа тонула вовсе, с коромыслом не пройти, я двоих чуть в грязи не утопил. А колодец вот он. Вода в нем чистая на вид была, светлая. Мы думали, ничего. Кипятят же все одно, а жар все плохое в воде убивает.

— Чистая на вид, — повторил я. — Запомните раз и навсегда. Тифозный микроб глазом не видать. Самая светлая вода может быть отравлена насмерть, а мутная из лужи оказаться безобидной. Колодец у мертвой деревни стоит рядом с брошенным жильем и старыми выгребными ямами. Дожди прошли, все с поверхности стекло вниз, в водоносный слой, и прямиком в ваш колодец. Вы три дня таскали роте заразу ведрами.

Гуляев смотрел на меня так, будто я при нем читал смертный приговор. В общем, недалеко от истины.

— Кипятят же, — тихо сказал Мальцев. — На кухне.

— Кипятят, — согласился я и повернулся к Агафонову.

Кашевар стоял уже не красный, а серый. Руки его мяли фартук.

— Твоя очередь. Ты воду из тех ведер кипятил? Всю? Каждый раз? До ключа и подолгу?

— Кипятил, ваше благородие, вот вам крест…

— Врешь! — сипло рявкнул Корнев, и от этого сипа кашевар присел. — В глаза смотри! Ты мне всю роту положить можешь! Говори как есть, хуже будет!

И Агафонов сломался. Заговорил быстро, давясь словами, размазывая ладонью пот по щекам. Котлы велики, дров в обрез, сырой гаолян горит худо. Пока воду до ключа доведешь, час пройдет, а рота ждет, унтера ругаются, обед по расписанию. Вот он и снимал раньше, едва забулькает. А когда кипяченая вода расходилась до срока, доливал в бак сырой, прямо из ведер. Не каждый день, божился он, только когда не поспевал. Кто ж знал. Все так делают. Вода и вода.

— Все так делают, — повторил Корнев и отвернулся. Кулаки у него сжались и разжались. — Пряхин! — позвал он унтера.

— Этих троих и кашевара под стражу. В отдельную землянку, часового к входу. И повязки на них, они из третьей роты, не забыл?

Водоносов увели. Агафонов шел последним и все оглядывался, будто ждал, что его окликнут и простят. Не окликнули.

Дыру мы нашли, теперь ее следовало заткнуть наглухо. Я тут же, при Корневе, распорядился насчет колодца. Завалить камнем и землей доверху, сверху накидать колючки. Рядом вкопать столб с доской и надписью, что вода отравленная. Читать умеют не все, так что часовому на том участке отдельно наказать гнать всякого, кто сунется к деревне с ведром. И второе, уже по всем ротам. Кашеварам кипятить воду не на глазок, а по часам, пятнадцать минут белого ключа, и я буду приходить с проверкой без предупреждения. Найду в баке сырую воду, кашевар пойдет тем же маршрутом, что Агафонов.

— Крепко берете, доктор, — сказал Корнев. — И правильно.

— В самый раз беру. Один такой Агафонов с ведром стоит роты. Вы это теперь знаете лучше меня.

Он не стал спорить.

Мы постояли немного у остывающих котлов. Он молчал, глядя вслед своим арестантам, потом сипло откашлялся.

— Шестеро лежат. Из-за ведра воды и часа времени. — Он покачал головой. — А я его, дурака, еще к медали хотел представлять. Кормил больно вкусно.

— Вкусно и заразно. Пойдемте, Егор Саввич. Это еще не конец, это начало, и командир должен знать все сегодня же.

— Пойдемте, доктор. — Корнев одернул шинель. — Про такое докладывают сразу.

Он шел на полшага впереди. Шагал тяжело, будто нес на спине что-то невидимое. У входа он одернул шинель, кашлянул и откинул полог.

Лихарев сидел за столом и пил чай. Поднял глаза, посмотрел на нас двоих сразу и понял, что пришли не с добром. У Корнева лицо было как у человека, который идет сознаваться.

— Ну, — сказал Лихарев. — Говорите.