Петербургский врач 6 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 21

Я услышал их прежде, чем увидел. Докатилось конское фырканье, лязг железа, чужие резкие голоса. К дороге потянулись любопытные. Полевой жандармский эскадрон прислал конвой. Десяток верховых в синих, правда, уже весьма грязных с дороги мундирах, при них мрачная пустая подвода под арестантов, и еще одна, грузовая.

Впереди ехал ротмистр. Немолодой, лицо усталое. А глаза цепкие, умные, и смотрели они так, будто заранее знали про тебя все нехорошее.

Ну да мне какое дело до этого, нехорошего я собой не чувствую. Сплю спокойно, совесть не мучает. Глубоким циничным сном.

Ротмистр огляделся вокруг. Я подошел к нему.

— Кто тут за старшего? — спросил он, поздоровавшись.

— Подполковник Лихарев. Я провожу.

— А вы, стало быть, тот самый лекарь, который акт составил. — Он смерил меня взглядом. — Ну, ведите.

Свербеева вывели из землянки. Время под арестом сделало свое дело. Куда только делась его вальяжность (и чистая шинель). Хотя она погрязнела несильно, но человек в ней осунулся, обмяк, как воздушный шарик после праздника. Небритый, серый лицом, он щурился на свет, будто уже отвыкнув от него.

Он сломался. Это ясно. Другой теперь человек, не тот, что презрительно советовал мне не ругаться с поставщиками.

Жандармы с безразличием подхватили его под локти и повели к подводе. Следом вывели двоих старших возчиков. Эти держались спокойнее. Мужики крепкие, но и они глядели затравлено, исподлобья.

— Бочка где? — спросил ротмистр.

— Под охраной. Опечатанная. Весь обоз задержан, как вещественное доказательство.

— Правильно. — Он кивнул. — Показывайте.

Я и Лихарев отвели его к бочке. Ее поставили отдельно. Ротмистр обошел ее, глянул на клеймо, на затычку. На лице у него ничего не отразилось. Ни удивления, ни злости.

— Аккуратно сработано, — сказал он. — У вас чутье, доктор. Другой бы принял по печати и не почесался.

— Печать целая была. Я не по печати смотрел.

— Оно и видно.

Бочку перекатили на жандармскую подводу — на вторую, грузовую. Возчиков и Свербеева усадили в первую, под конвой. Все делалось быстро, привычно, без суеты. Люди свое дело знали.

Потом мы пошли к Лихареву и сели пить чай. Три жестяные кружки, кипяток, куски сахара.

Ротмистр достал из полевой сумки бумаги и разложил их на столе. Среди прочего, там был мой акт.

— Хорошо составлено, — сказал он про мой документ. — Все по форме. Проба на вид, на запах, марганцем, на горение. Три подписи. Место, число, номер по клейму. Придраться не к чему, а в трибунале, поверьте, придираться любят.

Ротмистр расписался в документе в графе о приеме арестованных и вещественных доказательств, поставил число. Потом придвинул бумагу Лихареву.

— Ваша подпись, Антон Власьевич. Принял, сдал, все как положено.

Лихарев расписался, вернул. Ротмистр собрал листы, положил обратно.

— Дело завертелось, — сказал он. — Механизм скрипучий, ржавый, но работающий. Свербеева и прочих теперь будут допрашивать, очные ставки устраивать. Выяснять, кто сверлил бочку, он сам, возчики, или все скопом. Кто цедил спирт, кто лил воду.

Он отхлебнул чаю, обжегся, поставил кружку.

— Дело мы заведем, — сказал он. — И виновных на каторгу отправим, будьте спокойны. Улики хорошие, отпираться им нечем. Года по три каждому светит, а то и поболее.

Помолчал, глядя в кружку.

— Только вы, доктор, сильно не радуйтесь. Я вижу, у вас в глазах ожидание. Мол, вычистим теперь заразу, и все наладится. Но так не будет.

— Отчего же?

— Оттого. — Ротмистр невесело усмехнулся. — Вы одного вора поймали. А за ним что стоит? Интендантский чиновник, который бочки принял и запечатал. За ним еще кто-то, повыше, кто чиновника посадил на это теплое место. И так до самого верха. В Харбине, доктор, воруют все. От стрелочника, что вагон не туда загнал за трешницу, до господ в Управлении путей сообщения, которые эшелонами ворочают. Целый спрут. И щупальца у него везде.

— Так рубить эти щупальца.

— Рубить. — Он посмотрел на меня почти с жалостью. — А вы попробуйте. Начнете рубить по-настоящему, до корня, и что будет? Снабжение встанет. Все разом. Потому что честного подрядчика здесь днем с огнем не сыщешь. Их там просто нет. Всякий, кто хоть что-то поставляет на фронт, ворует, иначе он бы там не удержался, его бы съели свои же. Уберешь вора, а на его место кого? Другого вора, только незнакомого. Или пустое место, и тогда солдат вовсе без сапог и без сухарей останется.

Лихарев слушал, кивал. Ему это явно было не в новинку.

— Вот и получается, — продолжал ротмистр, — что порядок наводить надо, тут я с вами всей душой. Лекарства для раненых воруют, это уж последнее дело. Но навести его до конца нам не дадут. Разрешат вычистить одну конюшню, для острастки, и на том спасибо. А довести дело до конца силенок ни у кого нет. Да и не в силенках дело. Рухнет все, если тронуть по-настоящему. Вся эта гнилая махина на воровстве стоит, но воровством и держится.

Он допил чай, отставил кружку.

— Так что мы свое сделаем. Свербеева упечем, отчет напишем, галочку поставим. А через месяц-другой, нельзя исключать возможности, что к вам привезут такой же спирт, пополам с водой, только от другого поставщика. И все пойдет с начала.

Веселая перспектива. Я, впрочем, чего-то похожего и ждал. Наивных надежд у меня давно нет.

— Так что же, зря старались? — спросил я.

— Не зря. — Ротмистр поднялся, одернул мундир. — Что-то меньше разбавят, побоятся. И то польза. Вы, доктор, дела своего не бросайте, ловите их, пишите акты. От этого хоть какая-то оглядка у сволочи появляется. А что до дна не вычистим, так это не ваша забота и не моя. Это выше нас.

Он пожал мне и Лихареву руки и пошел к своим. Скоро подвода тронулась. Свербеев сидел, ссутулившись, и не оглядывался. Возчики глядели назад, на отряд, зло и тоскливо. Конвой медленно пошел по раскисшей дороге в сторону города, к казенным бумагам к суду, к каторге.

Я с полминуты смотрел им вслед.

А через полчаса прискакал вестовой из штаба. Весь в мыле и конь под ним такой же. Влетел в расположение, спросил командира, и через минуту по отряду понеслось.

Завтра приедет генерал.

Что тут началось. Отряд, который еще час назад спокойно сидел в грязи и ни о чем не думал, вскочил на дыбы. Лихарев вышел из землянки, и лицо у него сделалось очень строгое и очень напряженное.

— Амуницию в порядок, — распорядился он. — Сапоги, ремни, все чистить. Оружие посмотреть. Землянки прибрать, мусор убрать. Чтоб к утру все блестело, насколько тут вообще что-то может блестеть.

Началась суета. Солдаты драили пряжки золой, чистили сапоги, соскабливали грязь с шинелей, хотя грязь тут вечная и несводимая. Стрижак гонял своих казаков, и те ворчали, но чистились. Воздвиженский протирал орудия. Даже Демин забегал, пересчитывая что-то по своим ведомостям, чтоб, не приведи бог, ничего не всплыло при начальстве, хотя никакие ведомости генерал смотреть не будет.

Ко мне суета эта касательства почти не имела. Врачу полагается стоять в сторонке да помалкивать. Но в порядок перевязочный пункт я привел. А затем пошел спать. От чистки амуниции больные здоровее не станут, а мне утром работать.

Утро выдалось для здешних мест сносное. Ветер улегся, море не било, и туман к рассвету сошел. Весь отряд, кроме охранения и постов, построили спозаранку, часов в семь. Доложили, что генерал приближается. Направил Стрижак своих казаков навстречу следить за дорогой. В общем, к появлению генерала стояли прямыми шеренгами, насколько это возможно на такой земле, сильно отличной от по ровности от плаца, и ждали.

Ждать пришлось недолго.

Генерал приехал верхом, и свита за ним, десяток офицеров, конвой. Он ехал крупной рысью, по-казачьи сидя в седле. Павел Иванович Мищенко собственной персоной. Его уважали и боялись.

Он осадил коня перед строем и спешился. Крупный, немолодой, с обветренным лицом.

— Здорово, молодцы! — гаркнул он.