Петербургский врач 5 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 30

Дверь открыл сам хозяин. Человек лет сорока пяти, усталый, сутулый, в потертом сюртуке поверх сорочки. Лицо серое, мятое, как у всех, кто мало спит и много работает. Но руки я разглядел сразу. Руки у него были хирурга, сухие, точные, с коротко стриженными ногтями. Такие руки я ни с какими не спутаю.

Я представился, как полагается, зауряд-врачом, едущим на войну, и сказал про пропавшую женщину. Домбровский слушал, не перебивая, и лицо его делалось все замкнутее.

— Чем же я могу помочь, коллега, — проговорил он наконец. — Я доктор, а не сыщик. Людей лечу. В ваши дела с пропавшими дамами мне мешаться не с руки. — Он отвел глаза. — А еще мне тут жить.

— Вы ведь не здешний, Викентий Павлович, — сказал я. — Петербург? Москва?

Он вскинул на меня глаза, и в них мелькнуло что-то.

— Петербург. А вам какое дело.

— Догадался. По рукам, по выговору. Хирург, и хороший, судя по рукам. В такой глуши не от хорошей жизни оказываются. Не спрашиваю, за что. Не мое дело.

Домбровский усмехнулся криво.

— За что. За то самое. Оперировал, кого не след было оперировать. Перевязывал тех, кого власть желала видеть в могиле. Лишили практики, выслали под надзор, в столицах жить запретили. А тут врачей нет, тут хоть с чертом договорятся, лишь бы лечил. Вот и лечу. Всех. И тех, и этих.

— Вот именно что всех, — сказал я тихо. — И этих тоже. Послушайте, коллега. Сейчас, пока мы тут с вами разговоры разговариваем, в подполе у одного из ваших пациентов сидит связанная женщина. У этого пациента нога порчена. Малоберцовая кость когда-то перебита, нерв задет, стопа отвисла, конская. Pes equinus. Вы эту ногу знаете. Может, сами и собирали. И сейчас от вашего слова зависит, доживет она до утра или нет. Вы клятву давали. Я тоже. Так вот, я свою сейчас исполняю. А вы?

Домбровский долго молчал. Потом опустился на табурет, потер лицо обеими руками.

— Кабан, — сказал он глухо. — Это Кабан. Прозвище такое. Каторжник бывший. Я ему ногу года два назад собирал, после пьяной поножовщины, по кусочку складывал. Fibula раздроблена была в труху, и нерв задет. Выходил, как сумел, но стопу не спас, повисла. Так и ковыляет с тех пор. Изба его крайняя, у самого леса, за водокачкой. Идти мимо угольного склада, потом направо, к опушке. Там у них малина. Только вы это… поосторожнее. Он там не один.

— Сколько? — подал голос Горшков, впервые за весь разговор.

— Кто ж их считает. Четверо, пятеро. Бывает и больше. Народ ходит туда-сюда.

— Благодарю, Викентий Павлович. Вы правильно сделали.

— Правильно. — Он горько усмехнулся. — Вы нынче ночью уедете, а мне тут оставаться. Случись что, добром не кончится. Ну да бог с ним. Идите уж. И женщину эту… вытащите. Если она там, конечно.

Назад к составу мы с Горшковым почти бежали. Время уходило. Я доложил все Суворину. Подполковник выслушал, нахмурился, побарабанил пальцами по столу.

— Эшелон надолго я задержать не властен, доктор. Путь расчистят, дадут отправление, и мы пойдем. Ждать никого не станут, война. — Он помолчал. — Но и бросить женщину этим… нет. Нельзя. Сколько вам надо людей и времени?

— Людей немного, — сказал я. — Толпой нельзя, спугнем. Меня, офицеров, кто пойдет, да троих унтеров покрепче, с винтовками. Управимся скоро, изба недалеко.

Суворин согласился. Помощник начальника поезда вызвался сам, сказал, у него тут где-то свой интерес. Дали троих унтер-офицеров, мужиков плечистых, с трехлинейками, штыки они примкнули сразу.

Я достал из саквояжа свой револьвер. Сунул в карман шинели. Холодная штука, тяжелая. Надо было бы вообще здесь без него не ходить, ну да что теперь.

Набралось нас девять человек. Зуров, Горшков, Оболенский, Смирнов (хотя это и не по его части, но не смог остаться на месте), помощник начальника поезда, трое унтеров и я. Фамильную саблю Оболенский с собой все-таки прихватил, и я не стал отговаривать. Пусть. Хотя желание кого-нибудь ей рубануть весьма кровожадно.

Пошли в обход станции, по глубокому снегу, стараясь не скрипеть и не переговариваться. Луны светила, но темнота стояла плотная, только снег чуть отсвечивал под ногами. Унтера шли молодцами, бесшумно. Миновали угольный склад, черную гору под снегом, свернули к опушке.

Сруб стоял на отшибе, старый, почерневший, вросший в землю по самые окна. Окна изнутри завешаны не то тряпьем, не то рогожей, но по краям пробивался свет, желтый, дрожащий. Из трубы шел дым. Не спят. Во дворе, у плетня, стояли сани, и лошадь под попоной переступала с ноги на ногу. На этих санях, надо думать, журналистку и привезли.

И тут от станции долетел гудок. Длинный, протяжный. Паровоз давал первый сигнал к отправлению. Без нас всех он не уедет, но на разговоры и на осаду времени не осталось вовсе.

— Пошли, — сказал я тихо. — Смотрим за окнами. Дверь вышибаем разом. И не зевать, у них наверняка оружие.

Дверь оказалась закрыта изнутри, но двое унтеров разом ударили ее ногами. Старая, подгнившая, она поддалась сразу, слетела с запора. Мы ввалились следом.

Внутри изба в одну горницу, накурено, чадит лампа, на столе бутыль и кружки. Четверо. Они не ждали нас никак, военных, среди ночи. Опешили на миг. Этого мига и хватило.

Один, рыжий и бородатый, метнулся к лавке, где лежал обрез. Дотянуться не успел. Горшков выстрелил из револьвера спокойно, как в тире, прямо в голову, и рыжий ткнулся лицом в стену.

Второй, помоложе, кинулся прямо на меня. В руке нож, широкий, засапожный. Раздумывать было некогда. Я выстрелил в упор, в грудь и в лоб, два раза. Отдача дергала руку вверх. Он сел на пол, удивленно, будто его кто толкнул, и завалился набок.

Главаря я узнал сразу, по ноге, точнее, по тому, как он опирался на нее, когда вскочил. Тот самый Кабан, здоровенный, лысый, с приплюснутым лицом. Он успел схватить револьвер, но выстрелить не вышло. Несколько пуль ударили его почти разом. Кабана отбросило к печи, он сполз по ней, оставляя на побелке темный мазок, и затих. Левая нога его, та самая, неловко вывернулась наружу. Даже мертвая.

Четвертый, тощий и вертлявый, оружия хватать не стал, кинулся головой вперед прямо в окно, в раму. Не добежал. Унтер достал его прикладом по затылку, и тот рухнул. Этого хоть взяли живым. Один из всех.

Все стихло. В избе крепко пахло пороховой гарью, дым висел слоями. Трое лежали, четвертый стонал на полу под сапогом унтера. Оболенский стоял с обнаженной саблей, бледный, так в дело ее и не пустив.

— Где баба? — рявкнул Горшков, склонившись над живым. — Где спрятали, ну!

Тот мотнул головой в сторону подполья. Там, под лавкой, отыскалась тяжелая крышка, вровень с досками, кольцо. Подпол, ледник, где сибиряки держат припасы по зиме. Откинули.

Внизу, в темной яме, на каких-то мешках, сидела она. Стрелецкая. Руки за спиной скручены веревкой, рот замотан тряпкой. Каракулевой шапочки нет, волосы растрепаны, на щеке грязь и ссадина. Но глаза смотрели снизу не испуганно, а зло, бешено, как у пойманной рыси. Узнала, что свои пришли, а злость в них не унялась, наоборот.

Я спустился, перерезал веревку. Вынул кляп. Она закашлялась, повела затекшими руками.

— Долго же вы, господа, — сказала она, растирая запястья. — Я уж думала, придется самой.

Да уж. Как говорится, есть женщины в русских селеньях. Опасения, что бросится спасителю на шею, развеялись быстро. Или стерва такая, или имидж такой.

Вылезли из ямы. Стояла еще она нетвердо, но вроде стояла. Ссадина на щеке да синяки на запястьях, пустяки. Огляделась, увидела свой «Кодак» на лавке, целехонький, бандиты прибрали его как добычу. Шагнула, взяла, прижала к себе.

— Аппарат не разбили, — сказала она. — Уже хорошо. На одну такую фотографию, господа, газета бы три полосы дала. — Потом поглядела на тела, на кровь, и осеклась. — Хотя нет. Такое не печатают.

От станции долетел второй гудок, нетерпеливый.

— Возвращаемся, — сказал Зуров. — Этих пусть местные разгребают, не наша забота.

Живого варнака сдали тут же подоспевшему станционному унтеру, тот прибежал на выстрелы, белый как полотно, не уверенный, что поступает правильно. Получил он разом и пленного, итрупы, и хлопот теперь ему было выше головы, до самого приезда подмоги из Ачинска. Но это уже его проблемы.