Петербургский врач 5 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 26

— Глядеть на эту лампу без очков нельзя, — сказал он, подавая их мне. — Глаза сожжете за полчаса и не заметите как. Свет в ней такой, что и кожа от него обгорает, будто на южном солнце в июле. Так что недолго возитесь. И людей под нее близко подолгу не держите.

Смотреть решили в самом третьем вагоне, в том, где ехал Зотов. Теплушка, печка-времянка посередке, нары в два яруса по бокам. Сорок человек туда набивалось впритирку. Оконца под крышей, по два с каждой стороны, маленькие. Их завесили, чем нашлось. Кто шинель набросил, кто одеяло приспособил. Дверь задвинули наглухо. Внутри сделалось темно, только из щелей печки сочился красный свет. Я велел и печку прикрыть заслонкой поплотнее, и фонари погасить. Чтоб тьма была полная, без единого лучика. В такой тьме кварцевый свет только и виден как следует, а так его не разглядишь.

Солдат завели обратно и поставили в ряд, вдоль нар, плечом к плечу. Стояли хмуро, исподлобья. Кто-то крестился, кто-то бубнил себе под нос, что грех это и нечисть, лампой светить в темноте на крещеный народ. Унтер прикрикнул, и притихли. Фон Зигель сам подсоединил шнур к аккумулятору, повозился с зажимами, проверил. Лампа дрогнула, внутри кварцевой трубки появился свет. Сперва тусклый, голубоватый, потом разгорелся, и в кромешной темноте сделался такой яркий и резкий, фиолетовый, что бил по глазам даже сквозь черные стекла. По вагону пополз запах, острый, как воздух после грозы.

Я взял лампу за рукоять и пошел вдоль строя, медленно, от одного солдата к другому. В фиолетовом свете все стало чужим, незнакомым. Зубы у солдат светились, белки глаз, ногти на руках. Сукно шинелей отливало мутным, грязноватым свечением. И на этом фоне проступало все, что только бывает. У одного на груди светлое пятно от чего-то пролитого, может, от водки. У другого жирные потеки по полам, кашеварил, видать. Сало, деготь, ружейная смазка, все светилось! Но не это я искал, а нечто совсем темное. То, что свет в себя вбирает и обратно не отдает.

Перед лампой проходили лица, одно за другим, выхваченные из черноты. Молодой парень с оспинами на лбу, и оспины светились ярче кожи. Бородатый мужик, у которого крошки на бороде вспыхивали белым. Рябой, что косил глаза в сторону и не глядел на меня. Я водил фиолетовым кружком по груди, по рукавам, по полам шинелей, сверху вниз и снова вверх. И всюду было одно и то же. Грязь, а не кровь.

Прошел половину ряда, и ничего. Солдаты стояли, не дыша, следили за фиолетовым кружком, как он ползет от соседа к соседу. У дальнего конца кто-то тяжело вздохнул. Дошел до середины, до коренастого солдата с круглым лицом. Руки он держал прижатыми к бокам, плотно. Шинель на нем сидела внатяг. И вот на правом рукаве, на обшлаге, и выше, на груди, по самому борту, проступило наконец то, что я искал. Не сплошное пятно. Брызги. Мелкие, частые, веером, будто из горсти сеяли. Темные, почти черные на мутно светящейся ткани. Так ложится одно лишь то, что брызнуло под напором.

Сердце у меня застучало, но руки я держал спокойно. Достал из кармана склянку с перекисью, отвернул притертую пробку. Коренастый стоял ни жив ни мертв, глядел то на лампу, то на меня, то на склянку в моей руке. В вагоне натоплено было жарко. Я поднес склянку к обшлагу, туда, где брызги легли гуще всего, и капнул.

Пена вскипела сразу. Бурно, белой шапкой, с шипением, какое в жуткой тишине вагона расслышали все до единого. Поднялась, вспухла, поползла по сукну. Кровь. Свежая, не отмытая, теплая еще недавно. На грязи так не бывает. Я капнул второй раз, выше, на грудь, по борту, и там тоже вскипело, зашипело, побежало белым.

В фиолетовом свете лицо коренастого сделалось страшным. Он все понял. Понял, что означает пена эта на его шинели, и что все вокруг ее видят. Глаза метнулись к двери, к задвинутой наглухо двери. Скулы свело, губы поехали. И тогда, не сказав ни слова, он кинулся на меня.

* * *

Глава 10

Без крика. Молча. Из-за этого, в полной темноте, в адском свете ультрафиолетовой лампы это выглядело совсем страшно. Лицо у него стало не злое даже, а пустое. Зомби просто. Задушить меня, что ли, решил. Лампа в моей руке мотнулась, лиловый луч черканул по потолку. Она была в правой руке, то есть левая оказалась свободна.

Бить пришлось, не раздумывая. На размышления времени не было. Я качнулся вправо, уклонившись от его руки, и встретил его коротким левым в челюсть, снизу-сбоку, все по классике.

Ave, левый хук.

Кулак вошел хорошо, в челюсть. Голова у солдата дернулась, ноги подломились, и он сел, потом завалился набок, на мокрые доски.

Добрым словом и левым хуком можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом, подумалось мне. Перефразировал немного великого классика.

Кто-то наконец догадался зажечь фонарь, и теплушку залило обычным желтым светом. Лиловая лампа в моей руке теперь не нужна. Получивший в челюсть убийца оказался крепким, еще не успел упасть, а уже начал вставать, но на него накинулись со всех сторон. Жандарм, унтер, и свои же солдаты наперебой, будто только и ждали отмашки. Навалились, заломили руки, придавили коленом спину. Кто-то кричал «сильнее держи», кто-то, наоборот, говорил, что надо аккуратнее, чтоб не задушить. Связали ремнями и веревками, жандармы еще и наручники надели. Теперь человек лежал, отвернув лицо к стене, и молчал.

— Вещи его где, — сказал жандарм, отдуваясь. — Мешок, скатка, что там еще.

Принесли. Вытрясли прямо на доски, при всех. Портянки, ложка, кисет, прочее барахло. А на самом дне, завернутый в тряпку, лежал кожаный кошель. Тугой, увесистый по виду. Хотел, наверное, спрятать куда подальше, да не успел. Жандарм раскрыл его, заглянул, присвистнул и высыпал на ладонь горсть серебра и смятые бумажки.

— Кошель убитого, — сказал унтер глухо. — И его деньги.

Стало тихо. Все и так все поняли, что к чему, а тут еще и новые доказательства. Есть смысл о чем-то разговаривать с убийцей?

Суворин все же решил поговорить. Прошел вперед, присел над связанным на корточки, заглянул ему в лицо.

— Ну. Рассказывай, как было. Сам признаешься, легче будет, на суде зачтется.

Тот не ответил. Даже не пошевелился. Смотрел в стену, как смотрят, когда внутри уже все решено.

— Ты что, языка лишился? — Суворин повысил голос. — Спрашиваю, как убил.

Молчание. Жандарм шагнул к начальнику эшелона.

— Оставьте, ваше высокоблагородие. Чего вы из него тянете. И так все ясно как день. Кошель при нем, кровь на шинели, ротный деньги опознал… да их тут все опознают. Молчит и пусть молчит, его право. Он теперь до самого следователя ни слова не скажет, я эту породу знаю. А и скажет, так наврет. Ничего он к делу не прибавит, кроме вранья.

Суворин постоял еще, глядя на упрямый затылок, потом поднялся, держась за поясницу.

— Понятно.

Связанного подняли, поставили на ноги, повели к выходу. В дверях он на секунду уперся, обернулся и нашел глазами меня. Опять этот пустой взгляд. Я смотрел в ответ и думал, что он этим хочет сказать. Потом его пихнули в спину, и он вышел в начавшийся небольшой дождь.

А теперь дело за бумагами.

…В кабинете начальника станции Батраки горела керосиновая лампа под жестяным абажуром, и от нее по столу лежал желтый круг, а по углам копилась темнота. Народу набилось много. Суворин, Назимов, фон Зигель, я, старший жандарм с поезда, местный унтер из жандармского надзора, сам начальник станции, толстенький и заспанный, и при нем помощник, тощий, с чернильницей наготове. Тесно, накурено, кто-то один все распахивал форточку, кто-то другой тут же ее прикрывал.

Местный унтер взял дело в свои руки. Разбирался, похоже. С опытом. Наверное, работал раньше в сыскной полиции или в чем-то таком. Не просто ходил по полустанкам.

Он расстегнул ворот, сел к столу боком и начал диктовать.