Кина не будет - Каневский Александр Семенович - Страница 13

— В день выпуска… Рядом его друг — Виктор, Виктор Сергеевич… Это — настоящий учёный! А мой… — Она распахнула дверь в кабинет. — Полюбуйтесь!

На письменном столе лежали боксёрские перчатки. С крюка, вделанного в потолок, свисала кожаная груша для тренировок.

— Это кабинет учёного?! Это Лужники! — Она надела перчатки и продемонстрировала несколько боксёрских движений. — Каждое утро… Как хулиган! А Виктор Сергеевич играет в пинг-понг!

… Дверь в гостиную распахнулась от резкого толчка. На пороге стоял Василий. Он глубоко и часто дышал, видно, мчался по лестницам. Пальто — расстёгнуто, в руках — авоська.

— Мама! — ещё из передней прокричал он и вручил подбежавшей Анне Алексеевне авоську, едва не лопнувшую от набитых в неё продуктов. — Пир на весь мир!

— Костя! — Он рванулся к другу и порывисто обнял его.

Так и постояли они несколько секунд, не произнося ни слова.

— Ноги! — угрожающе произнесла Анна Алексеевна.

Василий послушно пошел снимать туфли. А она, вытирая тряпкой пятно на паркете, произнесла со вздохом:

— Вот!.. А Виктор Сергеевич носит галоши!

…Та же комната. Друзья пообедали. Курят.

— Помнишь, как ты мечтал о такой яичнице? — с улыбкой спрашивает Бродов. Метелёв кивает. — А как потом объелся ею? — Друзья смеются.

Вдруг Бродов закашлялся. Тотчас же появилась Анна Алексеевна.

— Кто кашлял?

— Он! — Бродов указал на Метелёва. Константин решил выручить друга и делано закашлялся.

— Ну-ка! — Анна Алексеевна губами прикоснулась к его лбу. — Вроде холодный… Но всё-таки… — Она быстро достала из аптечки какие-то порошки и, один за другим, всыпала их в столовую ложку.

— Это всё мне? — Константин умоляюще взглянул на Василия.

— Принимай, принимай! — рассмеялся тот, — дома профессор — мама!

Вдруг он снова закашлялся.

Анна Алексеевна резко повернулась к сыну. Он замер, втянул голову в плечи, но было поздно. Не отводя от него строгого взгляда, она молча протянула термометр, и он покорно засунул его под мышку. Анна Алексеевна величественно удалилась на кухню. Бродов поднял глаза на Константина, еле сдерживающего смех.

— Плохо дело! — вздохнул профессор. — Надо убегать! Ты одевайся, я сейчас!

Метелёв на цыпочках вышел в переднюю и начал одеваться. Время шло, а Бродов всё не выходил. Тогда Константин заглянул в комнату и заговорщически прошептал:

— Готов?

— Готов! — уныло ответил ему друг.

Раздетый до половины, он лежал на животе, а над ним, с зажжённым факелом в руке, возвышалась Анна Алексеевна, вооружённая целой батареей банок.

— Мама, а совещание? — простонал Василий.

— Проведём в кабинете! — и первая банка, описав дугу, впилась в профессорскую спину.

Передняя: Анна Алексеевна электрополотёром натирает пол. Звонок. Она открывает. В дверях — худенький, щуплый паренёк. На тонкой шее маленькая головка со смешно растопыренными ушами.

— А-а-а-а, Яша!.. Здравствуйте! Вася ждёт вас. А где остальные?

— Идут… — Паренёк взглянул на полотёр. — Ну как?

— Не шумит! Вы просто умница!

— А! Тоже мне работа!.. Вот я вам сделаю, чтобы швейная машина не стучала!..

Он быстро снял пальто и шагнул в комнату. Но его остановил окрик:

— Яша! — Паренёк обернулся.

— Ноги? — Он понимающе кивнул и покорно снял туфли.

Гостиная. По начищенному паркету в носках один за другим проходят учёные в кабинет на совещание.

Кабинет. Закутанный в одеяло Бродов полулежит на диване. Вокруг на креслах и стульях — его ближайшие сотрудники. Опершись на диван, на полу, на толстом мохнатом ковре, по-турецки скрестив ноги, сидит Яша.

Выступает, вернее, заканчивает выступление высокий худощавый человек. Это заместитель Бродова, Виктор Сергеевич Воронин, которого мы уже видели на фотографии.

— …Итак, реконструкция аппарата и его испытания будут завершены через четыре месяца.

— А скорей?

Виктор Сергеевич удивлённо посмотрел на Бродова.

— Мы и так опередили сроки!

— И всё-таки надо поторопиться!

— Выше головы не прыгнешь.

Воронин недоумевающе пожал плечами.

— В сорок седьмом году, — негромко начал Бродов, — наш институт ютился в трёх комнатах при гарнизонном госпитале. Нас называли кружком научной фантастики. Николай Ильич! — обратился он к старому хирургу. — Помните первую операцию?!

— Саркомальная опухоль печени, — не задумываясь сообщил тот. — Оперировал Бродов, ассистировал Воронин…

— Простите, — перебил кто-то. — Но ведь Виктор Сергеевич физик?

— Я возражал категорически!.. — вспомнил Николай Ильич.

— Даже назвали Виктора мальчишкой, — добавил Бродов.

— Но потом извинился! Это был риск, но операция прошла блестяще.

— К чему ты вспомнил об этом? — нетерпеливо спросил Воронин.

— К тому, что я знаю тебя, Виктор. Лучше, чем ты себя знаешь! Ты поймёшь! Поймёшь, что заставляет меня торопиться: в субботу из хирургического к нам переведена больная Савина.

— В крайне тяжёлом состоянии… — начал было Николай Ильич, но Воронин перебил его.

— Кто распорядился перевести больную?

— Я.

Большая пауза.

— Ты сегодня же, немедленно, возвратишь её в хирургию.

— Нет!

— Но это… это безумно! Каждая минута промедления для неё смертельна! Вчера её легче было оперировать, чем сегодня, а завтра будет совсем невозможно! До пуска аппарата она не доживёт, а операция, быть может, даст какие-нибудь шансы на отсрочку.

— Я обещал ей не шансы, а жизнь. И сдержу своё слово!

Виктор Сергеевич резко выпрямился.

— До сих пор мне казалось, что ты идёшь на риск. Теперь я вижу, ты идёшь на преступление. Соучастником быть не намерен! — Он направился к дверям.

— Виктор!

Он обернулся.

— И в институт больше не явлюсь, пока руководить им будет мальчишка!

Хлопнула закрывавшаяся дверь.

Хлопнула по столу брошенная Бродовым книга.

— Вы понимаете, что говорите?!

Он поражённо смотрит на лежащую больную. Это Кира Савина, женщина лет двадцати пяти. Она спокойно выдерживает его взгляд.

— Разве не ясно? Я не хочу идти на операцию.

— А жить вы хотите?!

— Нет.

Бродов растерянно шарит по карманам в поисках сигарет. Затем, так и не закурив, придвигает свой стул к кровати.

— Кто вы по профессии?

— Художница по тканям. Это имеет значение? — устало спрашивает больная.

— Конечно! — резко привстав, он срывает заглядывающую в окно цветущую ветку сирени. — Вот ветка. Вы можете ее перенести на ткань. Красиво? И платье получится отличное. А то ведь у нас часто дрянь выпускают…

— Возможно. Я уже третью весну встречаю в халате. На нём веточки ни к чему.

— А если охапка?.. И принести любимому человеку?.. Ведь вы же кого-нибудь любите?

— Да… Нет… Не надо об этом.

— Нет, почему же? И об этом…

Но она перебивает его.

— Снова операция — снова отсрочка. И снова халат. Я устала. Лучше сразу.

— Чепуха! Вы — молоды, красивы… Вам жить, смеяться, рожать, чёрт возьми! А вы — «сразу»… Глупо и противоестественно!

Больная резко приподнялась не постели.

— А рак в двадцать три года — естественно? А смерть весной — естественно? Когда рядом солнце, сирень, жизнь!..

— Я верну вам всё это!

Она снова устало опустилась на подушки.

— И это я слыхала. Много раз. — И вдруг как-то по-детски попросила: — Разрешите мне умереть, профессор!

Бродов вскочил со стула.

— Не разрешу!.. Ни за что!.. Размазня! Вам нужен не врач, а священник!.. Начитались мерзости! — Он схватил лежащую на столе книгу и в сердцах швырнул её в окно.

Книга упала к ногам сидящего на садовой скамейке Метелёва. С улыбкой взглянув в окно, из которого доносился громкий голос Бродова, Константин поднял её и прочитал название — «Жизнь взаймы».