Баба Нюра против каменного века (СИ) - Тимошкина Женечка - Страница 5

Я переложила его, не дыша, в приготовленное гнездо из сухой травы и пуха, свернула в горсть и стала дуть. Тихо, ровно, снизу. Гнездо задымило, потеплело в ладонях, дым повалил в лицо, ел глаза, а я дула и шептала, как маленькому: ну, давай, родимый, давай, ну. И оно вспыхнуло. Полыхнуло жёлтым, обожгло пальцы, я едва успела сунуть пылающий комок под шалашик из бересты и щепы.

Огонь занялся.

Я сидела на корточках у первого своего огня и ревела в три ручья, как девчонка, чего за собой не помнила лет шестьдесят. Слёзы текли, а я их не утирала, занята была: подкладывала, нянчила слабое пламя, растила его, как растят всё живое. Огонь рос. Лизал щепу, брался за веточки потолще, выпускал в каменный свод первый ласковый дым. По стенам пещеры заплясал тёплый рыжий свет, и впервые наше холодное логово стало похоже на жильё.

Ванька подобрался ближе, заворожённый, и тянул к теплу синие ладошки. Из-за пазухи у меня высунул чёрную мордочку котёнок, повёл носом на дым и тепло. Я усадила обоих поближе к огню, накрыла халатом, а сама села рядом, грея руки, в которые наконец вернулась добытая из дерева жизнь.

Котёнок выполз ко мне на колени, потянулся к огню чёрным носом, к самому дыму, и зажмурился от удовольствия.

— Дымок, — сказала я, погладив его по тощей чёрной спинке. — Будешь Дымок. На дым вон как потянулся, чертёнок. Ну, живи теперь, Дымок. Втроём-то оно сподручнее.

И впервые за эти страшные дни я поверила по-настоящему, что мы и впрямь прорвёмся. Раз есть огонь, будет и всё остальное. Огонь всему голова.

Дни пошли за днями, и огонь стал сердцем нашего дома. Я научилась его беречь: на ночь загребала угли в золу, и к утру они тлели, оживая от первой же горсти бересты, так что добывать пламя лучком мне больше не пришлось. У огня всё переменилось. Те же корневища рогоза, печённые в горячей золе, оказались не чета сырым, мягкие, сладковатые, почти как картоха. Я пекла их каждый вечер, и Ванька наедался горячего и засыпал сытый, чего, видать, не знавал отродясь. Дымок отъедался, обживал чёрной разбойничьей мордой нашу пещеру, рана на боку затягивалась. Жильё наше понемногу обрастало теплом, дымом и тремя дыханиями.

Только одними корешками да первой зеленью, что лезла теперь по прогалинам, сыт не будешь. Я это видела по Ваньке. Мальчишка отъелся было на горячем, а потом снова сделался вялый, тонкий, кожа да кости. Растущему телу нужно мясо. И мне нужно, чтоб не свалиться, ведь на мне теперь двое. И котёнку молоко да мясо нужны, а где их взять. Без мяса, без жира нам было не дотянуть не то что до зимы, а и до середины лета.

А вот тут начиналась моя беда. Огонь, корешки, варево, это я умела или могла припомнить. А охоту нет. Не охотилась я отродясь. Была я городская да детдомовская, мясо мне всю жизнь доставалось из магазина либо с рынка, обмытое да обрубленное. Гоняться с голыми руками за зверем, который и бегает быстрей, и видит зорче, да сам зубаст, дело не моё, тут я была что дитя малое. На тех роликах, конечно, ловкие мужики и петли вязали, и ямы рыли, и я смотрела, и вроде запомнила. Да одно дело смотреть из тёплой постели, а другое поставить так, чтоб зверь и впрямь попался. Силков-то я навязала из надёрганного лыка да полосок ремня, а куда их ставить, ума не доложу. Лес большой, а зверь не дурак, по гостям не ходит.

И тут мне открылось, что в дому моём есть охотник посмышлёней меня.

Сидела я на пороге, вертела в руках кривой свой силок и горевала вслух, как привыкла, сама с собой. А Ванька, что молча наблюдал, вдруг поднялся, подёргал меня за рукав и поманил. Я пошла. Он привёл меня в ельник, где под кустами в траве пряталась чуть заметная тропка, утоптанная мелкими лапами, присел над ней и потыкал пальцем в круглый помёт, в примятую траву, в раздвоенный следок на сырой земле. Потом сложил ладошки, прижал к голове, как уши, и поскакал на корточках, смешно, по-заячьи. Я обомлела. Дитя, что и говорить не умело, объясняло мне, неучу, где ходит зверь и какой.

Он же тут вырос. Он этот лес знал, как я знала свою московскую кухню. Что для меня было дикой чащобой, для него было домом, где всякая тропка, всякий след, всякая ягода имели имя и смысл, пусть и без слов. Я сгребла его, чумазого, в охапку и чмокнула в макушку, чему он удивился и закаменел, не зная, что с этим делать. Видать, не целовали его прежде.

— Ах ты ж умница моя, — сказала я. — Покажешь бабке, где петли ставить? Ты гляди, какой у нас следопыт.

Дальше мы охотились вместе, и был из нас толк. Ванька водил меня по тропкам и переходам, каких я век бы не сыскала, тыкал, где зверь ходит чаще, а я приноравливалась ставить. Не сразу заладилось, что говорить. Первые силки зверь обходил, иные срывал, в иных я сама что-то не так слаживала, петля не затягивалась. Я бранилась, переделывала, училась. Ванька серьёзно следил за моими руками и, бывало, мотал головой, не туда, мол, и показывал, как лучше, ниже, у самой земли, где трава гуще. Учились друг у друга без единого слова, я его науке, он моим рукам.

А на третье ли, четвёртое утро, проверяя поставленное, я ещё издали увидала, что в одной петле белеет что-то серое, неподвижное. Сердце ёкнуло. Я подбежала. В силке висел зверёк, ушастый, поджарый, вроде нашего русака, только покрупнее, и был он мёртв, попался ночью. Первая наша добыча. Первое мясо.

Я стояла над ним, держала за тёплые ещё уши и, дура старая, опять ревела, второй раз за неделю, я, что лет шестьдесят глаз не мочила. Не от жалости, хотя и от жалости тоже. А оттого, что вот оно, мясо, жизнь, что мы дотянем, что я малого накормлю досыта. Ванька прыгал вокруг и верещал, гордый, тыкал в зайца, в себя, в меня, я, мол, нашёл, я показал. И то правда. Петлю-то я связала, да поставил её он, своей наукой.

Свежевать да потрошить я умела, тут наука нехитрая, не охота, это всякая деревенская баба сможет, а я хоть и городская, да видела довольно. Освежевала зайца острым осколком камня, шкурку отложила бережно, на потом, всё в хозяйстве сгодится, а тушку насадила на прут и пристроила над углями.

Когда по пещере поплыл дух печёного мяса, Ванька сглатывал слюну так, что я смеялась. Мы ели в тот вечер, как цари. Горячее, жирное, настоящее мясо, обжигаясь, обсасывая каждую косточку, и я подсовывала мальчишке куски пожирнее, а обрезки да потроха совала Дымку, и тот урчал на весь дом и работал зубами не хуже нашего. Жир тёк по подбородкам. Давно я не видала, чтоб дитя ело с таким счастьем.

В ту ночь мы спали сытые, все трое, привалившись к тёплому боку огня. Я лежала и думала, что не такие уж мы и пропащие. Есть огонь. Есть мясо. Есть у бабки руки да голова, а есть малый, что знает этот лес лучше всякого взрослого. Поодиночке мы бы тут сгинули, а вместе, гляди-ка, живём. Заячья шкурка сохла, растянутая на колышках у входа, первая моя шкурка, начало будущей одёжи. А впереди было ещё долгое лето, и работы в нём непочатый край.

От автора. Спасибо, что вы здесь. Звёздочка и словечко внизу греют не хуже Нюриной печки и помогают книге. Ваша Ж.

Огонь в пещере, оно, конечно, спасение, да спасение с подвохом. Дня через три я взвыла. Дым. Костёр в каменном мешке без доброй тяги дымит так, что хоть святых выноси. Топишь, а весь дым, вместо того чтоб уйти, копится под сводом, сползает книзу, ест глаза, дерёт горло. Я кашляла, Ванька кашлял, даже Дымок чихал чёрной мордой и тряс ушами. Стены закоптились, в носу чернело. А пуще всего пугал меня Ванькин кашель: дитя и так не крепкое, а тут в дыму сидеть, недолго и до хвори. Так дело не пойдёт, сказала я себе. Не для того я дитя от смерти отбила, чтоб оно у меня от дыма зачахло.

Печку надо. Настоящую, чтоб огонь сидел в каменном коробе, а дым уходил вон, а не нам в нутро. Я в русских печах толк знала, у тёти Глаши в детдоме стояла такая, я при ней выросла, и тепло её помнила, и как она дышит. Вся хитрость в тяге. Огню нужно, чтоб снизу подходил воздух, а дым тянуло вверх и наружу. А куда тут наружу, в глухом-то камне?