Баба Нюра против каменного века (СИ) - Тимошкина Женечка - Страница 10

Зато на сходке, надумал Турх, будет Рарог. И уж кому, как не ему, мудрейшему, рассказать про дурной знак, про непринятую жертву и про чужую бабу, что ходит в нечеловечьей силе. Пусть он рассудит, что это значит и что с этим делать. Костень, услыхав про такое, поджал губы и затряс костяшками, недовольный: не любил он чужой мудрости, и пуще того не любил, чтоб поминали жертву, которую Мора не приняла, потому что выходило, будто это он, Костень, чего-то недоглядел. Но перечить вождю в открытую не посмел.

Наутро стойбище снялось с места. Свернули шкуры, потушили костры, навьючили на спины поклажу, погнали перед собой ребятню. Длинной чередой, по протоптанной за многие осени тропе, племя Турха потянулось через леса и перевалы туда, где сходятся племена. Турх шёл впереди, тяжёлый, хмурый, и нёс в себе, как камень за пазухой, дурную весть. Где-то там, за спиной, в чужой стороне, ходил по земле живой меченый ребёнок, которого взяла себе Голодная да не удержала. И покуда он жив, думал Турх, Мора будет гневаться, а гнев её падёт на всех. Надо спросить Рарога. Рарог скажет, как быть.

Он ещё не знал, что этой дурной вестью сам, своими руками, наведёт самого сильного вождя на след того, что искал, и что не он один в этот год пойдёт по светлому следу меченого дитяти.

От автора. Ждёте продолжения? Добавьте книгу в библиотеку, чтоб не потерять, и киньте звёздочку. А в комментариях расскажите, за кого уже болеете. Женечка.

Сходка собиралась в широкой долине у большой реки, под лысой горой, куда племена сходились с незапамятных времён, каждую осень, по палой листве. Турх привёл своих на третий день пути и, выйдя из леса на гребень склона, остановился, и всё его племя стало за ним, глазея вниз.

Долина кишела людьми. Турх и не помнил, чтоб видал столько народу разом. Десятки стойбищ, сотни костров, дымы стояли над долиной сизой пеленой. Гомон, лай, удары, выкрики, песни, детский плач сливались в один тяжёлый гул, какой стоит над большим звериным лежбищем. Племена со всех гор и лесов сошлись сюда, и каждое держалось своего края, своего огня, косясь на чужих.

Сходка была делом великим, сюда шли не впустую. Тут вожди садились в круг и держали совет, мирили старую кровь, рядились о ловах и тропах, менялись, чем богаты: один шкурами, другой кремнём, третий речными ракушками да костяными иглами. Но пуще всего сходка была временем свадеб. Раз в год, чужих повидав, молодые брали себе пару не из своих, чтоб не хиреть от родной крови, чтоб дети рождались крепкими. Оттого и съезжались за многие переходы.

Турх повёл своих вниз, в общую толчею, и закипела вокруг та особая, осенняя, хмельная без хмеля жизнь. Парни мерялись силой на расчищенных пятачках: боролись, сцепившись потными телами, метали копья в чурбан, ворочали тяжёлые камни, кто выше подымет, и косили глазом на девок, тут ли, глядят ли. Девки и глядели. Стояли стайками, обвешанные всем лучшим, что было в роду, бусами из зубов да раковин, нарумяненные глиной, с расчёсанными на пробор волосами, хихикали, перешёптывались, выбирали. Отцы да старшие рядились в сторонке, сводили, торговались: за дочку столько-то шкур, столько-то кремня, и дружба родами. Где-то уже сговорились, где-то били по рукам, где-то сцепились двое из-за одной, и их растаскивали, и текла юшка. Над кострами жарилось мясо, общинное, складчинное, пахло палёной шерстью и потом. Жизнь бурлила, грубая, шумная, голодная до всего разом.

И вот, ведя своих сквозь эту толчею, увидел Турх стан, при виде которого замедлил шаг.

Стан тот стоял наособицу, у самой воды, и был не как все. Шалаши в нём были не свалены кое-как, а слажены ладно, ровным порядком, крытые добрыми, выделанными шкурами. Костры горели чисто, без чада, обложенные камнем. А люди. Турх глядел на тех людей и не верил глазам. Они были мыты. Волосы у баб расчёсаны и заплетены, у мужиков подрезаны, и не копошился в них гнус. Тела крепкие, сытые, кожа чистая, без коросты. Одеты не в драные вонючие шкурёнки, а в мягкое, ладно скроенное, иные даже в чём-то тканом, какого Турх и не видывал. Оружие у мужчин лежало доброе, с лезвиями чёрными, блестящими, острее всякого кремня. Дети не дрались за кость, а сытые играли поодаль под доглядом. И держались эти люди спокойно, ровно, без вечной звериной грызни за место, какая шла во всех прочих станах. Чужие племена обходили их стан стороной, с опаской и завистью, не смея соваться.

А пуще всего поразили Турха меченые. Они ходили тут открыто. Турх своими глазами видел: вон у мужчины на виске горит метка, синим узором, не пряча, а на другом краю стана баба с меткой качает дитя, и никто не шарахается от них, не гонит, не боится. Меченых, проклятых, тех, кого всякое племя несёт Голодной, чтоб откупиться, тут привечали, как своих, как родню, и сила их, должно быть, работала на стан, оттого он и стоял такой сытый да крепкий. У Турха мороз прошёл по хребту. Не укладывалось это у него в голове.

Это и было племя Рарога.

Самого вождя Турх узнал сразу, хоть и не видал прежде. Тот сидел у главного костра, и его нельзя было не выделить. Рослый, тяжёлый в плечах, с волосами цвета лисьего меха, что падали на спину, как языки пламени. Кожа смуглая, будто навсегда опалённая, в старых лоснящихся следах ожогов на руках. А глаза, когда он поднял их, оказались светлые, жёлто-янтарные, и в самой их глубине будто тлел огонёк, как уголёк в золе. И метка на его виске была не как у прочих меченых, бледная да тихая, а яркая, живая, словно впечатанное в кожу пламя, и от неё, чудилось, шёл жар. Сразу видно было: вот сильнейший, и сила в нём не людская. Рядом с ним сидел старик, сухой, слепой на один белёсый глаз, увешанный не костями, как Костень, а связками сухих трав да блестящими камешками, и глядел этот старик единственным зрячим глазом так, будто видел насквозь. Шаман Рарога, прозванием Зор, что читал, сказывали, по звёздам да приметам. Другие вожди, проходя, кланялись Рарогу первыми, и он отвечал им ровно, как равным, но всякому было видно, кто тут выше всех.

Турх не любил кланяться. Но, постояв, поборов в себе многое, он подошёл к огню Рарога и склонил голову, как не склонял ни перед кем. Дело его было больше гордости.

— Рарог, — сказал он. — Я Турх, веду своё племя от северных хребтов. У меня дурной знак, и нет на него ума ни у меня, ни у моего шамана. Говорят, ты видишь дальше прочих. Рассуди.

Рарог повёл рукой, дозволяя сесть. И Турх сел и рассказал всё. Как по весне отдали они Голодной меченое дитя, светлое, от которого тянуло морозом, положили на камень, как велит обычай. Как пришли соглядатаи и донесли: дитя живо. Ходит, ест, смеётся, у солёного камня, на дальней стороне. И при нём женщина, чужая, не из племён, высокая, прямая, что глядит, как люди не глядят, и в ней сила, коли сумела она отнять у самой Моры её кусок и не сгинуть. Костень, мол, прочёл по костям, что богиня гневается, что пасть её пуста, и беда будет всем.

— Что это, Рарог, — закончил Турх. — И что нам делать. Идти ли добить меченого, покуда Голодная не наслала мор. Или бежать от той бабы подальше.

Рарог слушал, не перебивая, и лицо его было неподвижно, как камень. А внутри у него всё всколыхнулось.

Чужачка. Не из племён. Женщина, что не побоялась взять меченого с жертвенного камня, выходить его и растить, как растил бы он сам, только дерзче, на самом виду у Голодной. Женщина, в которой сила, какой Турхов трусливый шаман и помыслить не может. Всю жизнь Рарог собирал по земле меченых, выкупал, отбивал, уводил, складывал их силу в свою, как складывают хворост в один большой костёр, и оттого племя его и поднялось над всеми. Он искал силу всюду, где она пряталась. А тут ему её сами принесли на ладони, и какую. Меченое дитя, которое не удержала даже смерть, такое сильное, что само бьёт морозом. И женщина при нём, что сильнее голодной богини. Не диковина. Сокровище, какого он за всю жизнь не встречал и не чаял встретить.

Только показать этого было нельзя. Рарог знал цену тому, чего хочет другой: захотят и отнимут. И он не дрогнул лицом.